КИНОСЦЕНАРИИ | Федор Ландрин

Была ночь ...

Иссиня-черная и безмолвная.
Мерцая, облетевшие кусты нехотя расступились перед небольшим, перечеркнутым крутым мостиком пространством, на дне которого покоился стылый пруд.
Резкий удар ветра волной прошел по заиндевевшей траве и опустевшим кронам деревьев, срывая последние листья, но пруд остался тих и недвижим, лишь на миг молния пронзила его зеркальную поверхность, озарив погружающуюся в бурые водоросли капсулу с лежащим в ней человеком.
«Где я?..» — послышался его голос сквозь исступленный гул стихии и вместе с ужасом, застывшим в его широко раскрытых глазах, растаял в ночи, распахнувшей свои таинственные, словно огромные крылья, объятья...
На мосту, догорая, ярко вспыхнул и погас уголек, и в тревожном шуршании опавших листьев из лиловых облаков выплыла большая желто-голубая луна, растекаясь холодным потоком по еще дымящимся на истоптанном песке факелам, длинным полосатым копьям с пестрыми флажками, каплеобразным стеклянным шарам и изломам нависшего над прудом замка с островерхими башнями.
Вдруг по темному стрельчатому окну нервно заскользил мутный светящийся круг и застыл в его вершине, на миг превратившись в скрытую пеленой разноцветных облаков вторую луну, но следом за ним появились другие светящиеся круги, и спустя несколько мгновений желтый, чуть подрагивающий свет разлился по старинному витражу: на берегу круглого голубого озера, у подножия желтой горы, вершиной рассекающей далекий темно-зеленый лес, семеро монахов в лиловых балахонах укладывают спеленутого человека в прозрачный гроб...
Неожиданно его скованное невыносимой мукой лицо заструилось в горячем воздухе и исчезло за тонким профилем молодой женщины с переливающимися медными волосами, казалось, лежащей на смертном одре... но за ее спиной внезапно появились стрельчатая дверь и огромный пылающий камин и каменным гербом над каминной доской: летучая мышь, парящая над мечом, рассекающим сверху вниз человеческий череп.
Сверкнув из-под выгнутых ресниц, открылись сиреневые глаза девушки с черными прорезями зрачков, и она сделала небольшой шаг по длинному столу, заставленному бронзовыми канделябрами с горящими свечами, чернеными серебряными кубками, столовыми приборами с гербами, подобными вырубленному над камином, хрустальными кувшинами с пурпурным вином и блюдами с разнообразной дичью: от надменно распустившего хвост павлина до злобно ощерившейся головы кабана.
— Бездна! Бездна! — Девушка резко раскинула руки, и на черном шелке ее платья вспыхнул красный крест с эмблемой смерти в центре. — Нет, этот человек — мой рок! Вчера я была на кладбище. Какое великолепное зрелище! Луна обливала голубыми лучами надгробные камни и кресты, и мне казалось, что я окружена тысячами мертвецов — жуткий, захватывающий спектакль, но я чувствовала себя такой счастливой! Мне было хорошо! О, я изберу себе прекрасную смерть. Мой возлюбленный найдет маленькую комнату без окон, я велю обить ее черным шелком, за стеной будет играть тихая пронзительная скрипка, а я лягу в скромном белом платье на черное ложе, окруженное бесчисленными цветами, запах которых и убьет меня. О, это будет дивно! Нет, я не боюсь смерти! Все мы умирали много раз, и то, что мы называем рождением, лишь другая сторона смерти, как дверь, которую мы называем входом снаружи и выходом... Боже мой! Это же трон Елены Элеоноры Аквитанской! Я его узурпирую!
Девушка поставила ногу на стул с высокой резной спинкой, но в этот момент дверь с грохотом распахнулась, и за ее спиной в тугом потоке ослепительно белого света появился размытый силуэт мужчины, застывшего на пороге.
Она испуганно обернулась и опрокинула кубок с малиновым вином...
— Стоп! Снято! — оборвался на хрипло-визгливой ноте короткий выкрик, слабым эхом прокатившийся по стенам, следом за которым послышались нестройные аплодисменты.
Устало улыбнувшись, актриса запрокинула голову, пытаясь разглядеть сквозь яркий свет прожекторов и осветительные фермы закатное небо, но к столу подбежал невысокий, худощавый мужчина в ковбойской шляпе, потертых джинсах и синей клетчатой рубашке и протянул ей руку.
Она осторожно спустилась на стул и вложила свою маленькую, почти прозрачную руку в его ладонь.
— Леночка, ты была восхитительна, как Елена Прекрасная! Боже мой, какая экспрессия!.. — на выдохе выпалил режиссер. — Какая глубина, просто бездна!
Мимо них прошла длинная стрела операторского крана, и широкоскулый бородатый оператор, сидевший с ассистентом на маленькой круглой площадке, оторвавшись от кинокамеры, поднял вверх большой палец: «Все о'кей», — но его возглас утонул в дребезжащем гаме съемочной группы, высыпавшей на площадку.
— Нет, не зря я отстаивал у продюсера твою кандидатуру, — весело подмигнув оператору, сказал режиссер и хотел поцеловать руку актрисе.
— У тебя мокрые руки, — тихо проговорила Елена. — Отстань, я устала!
— Да, да, конечно, — промямлил обескураженный режиссер и отпустил, словно отбросил, руку актрисы. — Отдохни, расслабься.
— Непременно, — метнув в него презрительный взгляд потускневших сиреневых глаз, сказала Елена и не спеша направилась к полукруглому туннелю, соединяющему павильон с основным зданием киностудии.
— Стерва! Красивая, но стерва! Господи, за что?! — процедил режиссер, поднял голову, моментально оценил обстановку на площадке и, сложив руки рупором, закричал. — Через пятьдесят минут, максимум через час, снимаем эпизод «Бал монстров». Все поняли? Поехали!
— Виссарион, не гони волну! Мне только свет ставить часа полтора, — недовольно обернулся оператор, разговаривавший с пегим бригадиром светотехников в черной пилотке без кокарды и темно-синем комбинезоне с белым зигзагом молнии на груди.
— Ничего не знаю. Я сказал: максимум час! — тоном не терпящим возражений ответил режиссер и вдруг заорал, увидев, как один из его ассистентов, отвернувшись к камину, пьет вино из кубка. — Это еще что такое?! А ну прекратить!
Поеживаясь от сквозняка, Елена прошла туннель, поднялась по узкой лесенке на пять ступенек, сняла медный парик и, очутившись в длинном сумрачном коридоре киностудии с бесконечным числом дверей, скрылась за ближайшей.
Следом за ней в залитую теплым оранжевым светом гримерную с зеркалами во всю стену, шелковой ширмой с драконами, кушеткой, накрытой белоснежной простыней, маленьким круглым столиком, на котором стояло плетеное блюдо с бананами и виноградом вошел тонкий юноша в голубом халате с бледным, слегка припудренным лицом, аккуратно зачесанными назад выбеленными волосами и подкрашенными темно-синей тушью ресницами.
— Он совсем вас не бережет, Леночка, — водрузив ее парик на «болвана», сказал он высоким голосом. — Работать по двенадцать часов, это уму непостижимо! Мы, как бразильские негры на плантации кофе.
— Дима, я устала, очень устала. Делай все, что хочешь, только, ради бога, молча. — Елена села на кушетку и закрыла лицо руками.
— Хорошо, хорошо, дорогая. Сначала надо снять линзы, а потом я приведу вас в полный порядок. Все будет замечательно!
— Дима!
— Молчу, молчу...
Растянув двумя пальцами левой руки поочередно каждый глаз, актриса мизинцем правой руки вынула сиреневые контактные линзы, имитирующие «кошачий глаз», сбросила их в белый пластмассовый контейнер с дистиллированной водой, который протянул ей гример, и положила его на стол, затем встала и одним взмахом сняла с себя платье, оставшись в узеньких черных трусиках, и, не удержавшись, повернулась к зеркалу.
У нее была хорошая фигура: длинная шея, плавно переходящая в округлые плечи, гибкие руки с почти прозрачными пальцами, небольшая упругая грудь, не осиная, но тонкая талия и соблазнительные в своей умеренной крутизне бедра...
— Богиня! — не удержался от восклицания залюбовавшийся гример.
Елена нахмурилась, но, ничего не сказав, легла на кушетку и закрыла глаза.
Дима сел рядом, держа в одной руке две баночки — зеленую и желтую, а в другой — сиреневые салфетки.
Он нанес на лицо актрисы несколько мазков розового геля, а затем стер салфетками остатки грима.
Закончив с лицом, Дима бросил салфетки на пол, открыл желтую баночку, встряхнул ее, и большая студенистая капля янтарного цвета упала на грудь Елена.
От неожиданного холодного прикосновения она вздрогнула всем телом и открыла глаза.
— Что это?
— Новый ромашковый бальзам. Просто чудо! — И гример стал порхающими движениями размазывать бальзам по ее телу.
Когда Дима случайно, а может, и не случайно, коснулся бескостными, наманикюренными бесцветным лаком пальцами маленьких твердых сосков девушки, та глубоко вздохнула и, задержав на мгновение дыхание, прикусила нижнюю губу.
— Не шали, подружка, — с тихой укоризной прошептала она.
— Что вы! что вы... — далеким эхом отозвался в сознании актрисы голос гримера, и гримерная с зеркалами, мягким оранжевым светом под его нежными, но настойчивыми пальцами растворились в померкших синих глазах Елены, и вдруг в пелене задрожавшего воздуха она увидела изумленно смотрящую на нее громадную одноглазую стрекозу, в выпуклом глазу которой беспокойно метался черный зрачок. Стрекоза нехотя повернулась, и на ее серо-желтом боку черными линиями прорисовался прямоугольник двери, мимо которой, в треске скользящего по пятнистому брюху песка, стремительно летели спутанные комки выжженной травы, щепки, обрывки ткани и разноцветных проводов...

Дверь осевшего в сыпучий грязно-желтый песок вертолета раскрылась, и из черного провала выскочил человек в коричневом камуфляже и круглом белом шлеме с солнцезащитным забралом, закрывающим половину лица.
Он вытянул из вертолета короткую металлическую лесенку, по которой в струящиеся волны раскаленного воздуха спустился мужчина, лет тридцати пяти, в таком же комбинезоне, но без шлема, и вихрь винта моментально разметал его пепельные волосы. Следом за ними на песок выскочил еще один человек шлеме и камуфляже, и рука невидимого пилота в черной кожаной перчатке, рывком задернув лесенку в чрево вертолета, захлопнула дверь.
Подняв колкое облако песка, вертолет подпрыгнул и, чуть накренив стеклянный глаз кабины, боком полетел прочь от круглой площадки у подножия небольшой, но крутой горы, медленно растворяясь в струящемся мареве.
А высадившаяся троица, оставляя внизу унылый пейзаж с двумя длинными бетонными бараками, окруженными тройным кольцом заграждений из колючей проволоки, стала, взбивая тяжелыми ботинками сухую пыль, подниматься по едва заметной тропе, неровными зигзагами уходящей к вершине горы.
Когда пропыленная, изнуренная палящим зноем троица поднялась на узкую площадку с черными обгоревшими краями, плоская стена горы, замыкавшая ее, вдруг с лязгом раздвинулась, и они увидели в темной и глубокой пещере стоящий на старте желто-коричневый, похожий на птеродактиля, истребитель-бомбардировщик.
— А вот и шестикрылый серафим! Опять тебе повезло, дорогой мой Александр. Наконец-то ты в раю! — прижимаясь к стене, пробормотал мужчина с пепельными волосами.
С оглушительным хлопком, потрясшим гору, от круглых закопченных сопел самолета оторвалось, растаяв ярко-оранжевое пламя, и истребитель, вздрогнув, вылетел из своей норы, грузно просел к земле, но тут же, задрав острый клюв, исчез в белесой вышине неба.
— Вперед! Не оглядываться! — подтолкнув Александра в спину, глухо скомандовал один из сопровождающих.
— Вперед, так вперед.
Войдя в пещеру, Александр, обернулся, посмотрел на сдвигающиеся створки, но, получив еще один тычок в спину, обогнул шипящий крюк катапульты, возвращающийся на исходную позицию, и свернул в боковой коридор, тускло освещенный потолочными светильниками в решетчатых колпаках.
«Кто это?» — подумал он, вспоминая неподвижное, как у манекена, лицо пилота истребителя, но эта неожиданная и странная мысль ускользнула от него, как скользили по забралам шлемов его сопровождающих бледные отражения неровных бетонных стен.
Пробирающий ознобом бетонный коридор окончился, и Александр вместе со спутниками очутился в квадратной комнатке перед круглой дверью с поворотным колесом.
Та с визгливым скрипом раскрылась, и все трое, один за другим, потерялись в мерцающем сумраке длинной, в человеческий рост, трубы.
Ослепительный солнечный свет, дробясь в цветных стеклах широкого, наклонного, как мансардное, окна, одновременно являющегося стеной абсолютно белой комнаты, разбросал свои лучи по мягкому серому полу вокруг белого стола с черной окантовкой, за которым сидел пожилой лысый мужчина в белой рубашке с расстегнутым воротом и распущенным галстуком.
Промокнув носовым платком выступившие на лысине капельки пота, он достал из-под стола черный кейс с цифровыми замками, раскрыл его и разложил по пустому столу три разноцветные пластиковые папки какого-то документа с эмблемой из трех переплетенных букв в левом верхнем углу первого листа.
Разложив документы, мужчина поднял голову и тоскливо посмотрел на едва вращающийся пропеллер вентилятора, и по его изможденному желтоватому лицу с сизыми кругами под глубоко посаженными карими глазами было понятно, что он безумно измотан удушающей жарой.
Бесшумно растворилась незаметная дверь в левой стене, и в комнату вошли Александр и его сопровождающие.
Сидевший мгновенно преобразился: застегнул ворот рубашки и затянул петлю галстука.
— Александр Филиппович Набоков? — обращаясь к вышедшему на середину комнаты Александру, спросил он и, сложив короткие волосатые руки на груди, откинулся к спинке светло-коричневого кожаного кресла.
— Yes, I’m, — широко улыбнулся Александр, щурясь от заигравших на его лице лучиков и, распахнув объятья, воскликнул. — It's wonderful!
— Прекратите паясничать! — рявкнул лысый, но тут же поняв, что непозволительно сорвался, указал на раскрытый встроенный шкаф в противоположной стене с висящими костюмами, упакованными в полиэтиленовые мешки: — Переодевайтесь!
— Разрешите исполнять, профессор?.. Ой, извините, генерал... Ой, пардон еще раз, ваше превосходительство!
Вдруг вентилятор под потолком, жалобно взвизгнув, бешено закрутился, и аккуратно разложенные на столе документы, запорхав в воздухе, разлетелись по комнате.
— А, дьявол! — Лысый распорядитель упал на колени и, задыхаясь от рыхлой тучности, стал собирать бумаги, продолжая вполголоса чертыхаться.
Когда документы были вновь разложены на столе, к нему подошел Александр, успевший переодеться в серый костюм в тонкую белую полоску, голубую рубашку и темно-синий галстук.
И вдруг вентилятор опять взвизгнул и остановился.
— Черт бы тебя побрал! — выругался тяжело дышащий то ли профессор, то ли генерал, обеими руками накрывая вспорхнувшие бумаги. — Садитесь!
— Куда?
— Издеваетесь?!
— Ни в коей мере, ваше превосходительство!
— Паяц! — И обращаясь к охранникам, переодевшимся в точно такие же костюмы, как и Набоков, сердито буркнул: — Дайте ему стул, черт бы его побрал!
— Должен заметить, ваше превосходительство, что в настоящее время вырисовывается довольно занимательная, но весьма неоднозначная картина: половина человечества с завидным упорством, чуть ли не ежеминутно призывает в свидетели дьявола, а остальные всуе поминают Бога. Поэтому вы, как бесспорно умный человек, должно быть представляете, что произойдет, если он, то есть дьявол, вдруг откликнется на ваш призыв и явится пред наши светлые очи? — размышлял Александр, подписывая черной ручкой верхний лист первого экземпляра документа.
— Не спешите, прочтите, а потом подписывайте.
— Неужели за два дня что-нибудь изменилось? — удивился Александр, но все же на мгновение задержал взгляд на тексте. — Все правильно, «измена Родине при отягчающих обстоятельствах», — и быстро расписался на всех листах оставшихся экземпляров приговора. — Все?!
— Опять торопитесь!
— Прекрасное перо, вашество, — вставая, заметил Александр и положил ручку на стол. — «Parker»?
Распорядитель внимательно изучил каждый подписанный лист всех трех экземпляров приговора, достал из-под стола кейс и сложил в него документы.
— Прощайте, Александр Филиппович, — довольно усмехнулся он и бросил ручку в стоящую возле стола черную пластиковую корзину для мусора. — Китайская фальшивка!
Александр взял серую шляпу из рук одного их охранников, ребром ладони пробил тулью и водрузил на голову.
Бесшумно раздвинулась правая стена, обнажив лиловую изгибающуюся трубу коридора с квадратным раструбом у входа.
Сделав два шага, приговоренный неожиданно резко развернулся, отчего его конвоиры одновременно упали, чуть приподнял шляпу и, не обращая внимания на чертыхающуюся возню у ног, сказал:
— Ваше превосходительство, позвольте напоследок пожелать вам интересных загробных видений и приятного препровождения вечности! До скорой встречи, профессор!.. У падшего ангела.
— До свидания, — растерянно кивнул распорядитель, и жалкое подобие улыбки исчезло с его позеленевшего лица.
Раздвижная стена вернулась на место, а измученный жарой распорядитель, озадаченный неожиданным пророчеством, бессильно опустился в кресло и, вслушиваясь в замирающие шаги Александра Набокова, вдруг увидел, как перед ним вместо белой стены возник черный квадрат завораживающей бездны.

В сумрачный коридор упала полоса оранжевого света, мгновенно съеденная воздушной тенью, и следом за ней из гримерной появилась Елена в сиреневом хитоне и иссиня-черном парике длинных прямых волос.
Ее красивое, искусно прорисованное для очередного эпизода лицо было спокойно и безмятежно, лишь правая рука нервно сжимала и разжимала красно-белую пачку сигарет...
Она на секунду замерла, осмотрелась и мелкими шажками, словно боясь разрушить рельефные складки хитона, направилась к съемочному павильону, но прошла мимо него.
Выйдя в высокий, из стекла и бетона, напоминающий одновременно тропический сад и огромный аквариум, холл главного подъезда киностудии, Елена пересекла его по диагонали и подошла к полукруглой стойке из мореного дуба.
— Можно я позвоню? — тихо спросила она привратника и, замявшись, добавила: — Домой.
Привратник, пожилой мужчина с круглой лысиной, седой гривой и седыми усами, лихо закрученными вверх, одетый в темно-синий с черными петлицами пиджак, оторвал взгляд от толстенной книги в черном коленкоровом переплете с золотыми буквами, улыбнулся выцветшими голубыми глазами и, кивнув, подал актрисе красный телефон.
Быстро набрав номер, Елена долго слушала гудки, а затем положила трубку, сказала: «Спасибо», — но, отойдя на несколько метров, вернулась к стойке и безнадежно спросила: «Мне никто не звонил?»
Привратник, опять улыбнувшись одними глазами, покачал головой.
Скользнув витающим где-то далеко взглядом по подернутому сумерками изумрудному небу, по радужному ореолу над фермами съемочного павильона, Елена села на обитый бежевой кожей диван в тени пыльных пальм, достала погнутую сигарету и не глядя сунула в рот.
Вдруг перед ее застывшим, будто маска, лицом раздался звонкий щелчок, и вспыхнул желтый огонек.
Глубоко затянувшись, в клубах рассеивающегося дыма она выдохнула: «Спасибо», продолжая смотреть на подрагивающий, рассекаемый тенями ореол над павильоном.
Обогнув низкий мраморный столик, Александр сел с другой стороны дивана, снял шляпу, небрежно бросил ее на столик и, искоса поглядывая на актрису, закурил.
— Мне показалось, вам грустно и одиноко...
— Вам тоже.
— Простите, не хотел вас беспокоить.
— Глупости.
— Если я тут лишний, то я поеду своей дорогой.
— Нет. Я ждала тебя.
— Прости, задержался.
— Пустяки. — Елена бросила наполовину выкуренную сигарету в блестящую шарообразную пепельницу на треножнике, встала, осмотрела себя и направилась к павильону, но вдруг остановилась, увидев перед зданием старинную черную машину с длинным хищным капотом.
— Ой, какая машина! — воскликнула она и обернулась к поднявшемуся Александру. — Твоя?!
— Угу.
— Прокатишь как-нибудь?
— Непременно, вот только разберусь...
Но актриса, подхваченная выбежавшим из павильона режиссером, что-то быстро зашептавшим ей на ухо, не услышала его ответа.
Скрип тормозов подъехавшей машины оборвал проследовавший за Еленой пристальный взгляд Александра, он оглянулся и потянулся к шляпе.
Громоздкая черная машина с затемненными стеклами и выпученными, словно рыбьи глаза, фарами развернулась на небольшой прямоугольной площадке перед входом и припарковалась возле его машины.
Из нее долго никто не выходил, но спустя несколько томительных минут для затаившего дыхание Александра, широкие двери одновременно раскрылись. Из машины появились четыре одинаковых человека в серых костюмах и темно-серых шляпах: они перекинулись несколькими фразами и разбрелись в разные стороны.
— Меня здесь не было, — стремительно подойдя к привратнику, сказал Александр, посмотрел на его круглую лысину и, усмехнувшись, подумал, что он напоминает ему лысого распорядителя. — А чем черт не шутит?! — щелкнул пальцами и, надев шляпу, растаял в зарослях тропического сада.
Привратник, не отрываясь от книги, кивнул, поднял глаза и замер в изумлении, смотря на покачивающиеся листья банановой пальмы.

В зеркальную мглу липовой аллеи удалилась последняя машина, и за ней, в ускользающем шорохе шин, мерцая, устремились вдаль два красных огонька...
Потух и замер павильон.
Вылетевшая из облаков луна засеребрила углы громадной коробки здания студии, растворив экзотические растения в аквариуме холла, лишь радужный свет настольной лампы вырисовывал темный силуэт привратника, склонившегося над столом.
— Ты красива и чертовски талантлива, но ты устала, безумно устала, моя дорогая Леночка, — одернув короткое платье из лилового шелка, проговорила актриса, и сырые после короткой, но бурной грозы, стены студии зацокали звонким эхом ее высоких каблуков, высекавших из ступенек искры.
Спустившись, Елена закрыла глаза и, запрокинув голову, несколько раз глубоко вдохнула прохладный воздух, а затем, обогнув переливающуюся лужу, перешла на другую сторону аллеи к огромной сдвоенной липе и, прижавшись щекой к волглой коре, обняла один из ее стволов.
— Печаль расставания тоже прекрасна. — Она приоткрыла губы и, поцеловав шершавый бугорок коры, заиграла дрожащим кончиком язычка по его неровным краям.
Вдруг из сгустка мглы, расплескивая перед ней лужу, развернулась и остановилась, подмигнув фарами, старинная черная машина.
Дверь распахнулась, и из нее высунулся улыбающийся Александр.
— Автомобиль подан, мадемуазель, — сняв шляпу, сказал он, но в ответ услышал лишь редкие и глухие удары капель о землю. — Эй, вы спите?
Но Елена, обнимая дерево, продолжала неподвижно стоять.
— Нет, я слышу, у вас глаза открыты.
Девушка прислонилась спиной к дереву и подняла подернутые туманной поволокой, потемневшие от ночи, синие глаза с черной бездной расширившихся зрачков.
Александр вышел из машины и с нескрываемым восхищением стал смотреть на ее гладкие, чуть спутанные, темно-русые с медным переливами волосы, рассыпанные по плечам, на ее вздымающуюся от сдерживаемого дыхания грудь, на ее длинные ноги в черных чулках, мерцающих капельками дождя...
— Подойди, пожалуйста, — прошептала она, но, увидев промелькнувшую в его карих глазах нерешительность, мягко успокоила. — Я ничего тебе не сделаю.
Сдвинув пальцем шляпу, он подошел к девушке.
— Я тебе нравлюсь?
— Нет. То есть да... У меня сегодня прямо-таки день разоблачений.
— Колючий... — Елена провела пальцем по его щеке. — Поцелуй меня.
Александр осторожно тронул ее верхнюю губу, но тут же отпрянул, заметив в черной бездне ее глаз вспыхнувший голубоватый огонек.
— Поехали? — пробормотал он.
— Очень любезно с твоей стороны. — Елена мотнула головой и направилась к машине. — Большинство боится смерти, а ты боишься жить. Почему стоим? Поехали! — сказала она, садясь на переднее сиденье.
— Куда изволите, мадемуазель?
— А поедем мы...
— Умоляю, только не на край света, Это очень далеко, утомительно и неинтересно... И я там был. — Александр повернул ключ зажигания, мотор что-то недовольно буркнул в ответ, но завелся. — А впрочем, нет ни одной настолько большой проблемы...
— ...чтобы от нее нельзя было убежать.
Они переглянулись и засмеялись.
Некоторое время нечаянные спутники ехали молча, разрезая зеркальную мглу пустынного шоссе, и лишь тонкая зеленая полоска обуглившегося заката и голубые всполохи скатившейся за горизонт грозы напоминали о прошедшем дне.
— Итак, мадемуазель... Или, прошу прощения...
— Мадемуазель.
— Приятная неожиданность. Итак, мы следуем...
— ... в гостиницу.
— Простите великодушно, но не кажется ли вам, что это банально...
— Просто Елена. Мне давно ничего не кажется...
— Просто Александр.
— Замечательная парочка: Елена Прекрасная и Александр Великий!
— Я предпочел бы: Бонни Паркер и Клайд Бэрроу, без затей и пафоса.
— Так тебя в детстве Сашкой звали?
— Шуркой. Мы перешли на «ты»?
— Давно.
— Может, это любовь?!
— Любовь?.. — Елена прикусила мизинец и посмотрела на Александра. — А дальше?
— Целая вечность!
— Мы расстанемся?
— Не знаю, но печаль расставания тоже прекрасна!
— Красивая машина. Она действительно твоя?
— Моя, — буркнул он, напряженно вглядываясь в зеркало заднего вида: к ним быстро приближалась машина, но, мигнув фарами, та со свистом пролетела мимо, а следом за ней черной тенью промчался пустой автобус, и Александр облегченно вздохнул.
— Что-то случилось?
— Ничего… Ничего особенного.
— Где ты ее взял?
— Кого?
— Машину.
— В наследство досталась, от дедушки, царского генерала, — Александр посмотрел на девушку, на ее ноги, на сброшенные туфли и засмеялся. — У тебя красивые ноги, а пальчики так и хочется съесть. Я ее угнал.
— Значит, ты — вор?
— Что-то в этом роде.
— Маньяк или каннибал? Быстро сознавайся! — Елена приставила палец к его виску и прищурилась, изучая его лицо: жесткую складку у рта, тонкий нос с едва заметной горбинкой, веерок морщинок вокруг глаз, четко очерченные скулы и острые уши с небольшими, но пухлыми мочками.
— Врожденный порок: обожаю женские пальчики!
Неожиданно Александр круто вывернул руль вправо, и машина, шурша шинами, остановилась на обочине.
Не обратив внимания на растерянный «ах» спутницы, он дернул рычаг ручного тормоза, вышел из машины, встал на цыпочки, потянулся, потом бросил руки вниз, согнулся пополам, присел на корточки, сделал несколько коротких шагов на пятках и выпрямился, обошел машину спереди, открыл дверь, где сидела Елена, продолжавшая пребывать в безмолвном недоумении, залез в бардачок, достал пачку сигарет, щелчком выбил одну, сунул ее в уголок рта, щелкнул зажигалкой и, прикрывая пламя ладонью, прикурил и только после этого молча предложил девушке.
— Спасибо и на этом, — обиженно поджала губы та, но все же вынула сигарету из пачки.
Он еще раз щелкнул зажигалкой и, когда Елена прикурила, сел на корточки возле ее ног.
Вокруг было тихо, лишь где-то неподалеку нежно журчал невидимый ручей да над черным колючим лесом переливалось зарево близкого города.
Елена осторожно опустила ногу на землю, вздрогнула от пронзившего ее холода, сжала и разжала пальцы.
— Ой, как здорово! — воскликнула она, спустила, опять вздрогнув, другую ногу и положила руку на его плечо. — Попробуй!..
— К одиночеству привыкаешь, но достаточно нарушить его хотя бы на день, приходится привыкать к нему заново.
— Ты о чем?
— Да так, пустое, мысли вслух. Прошу за руль, мадемуазель. — Он легко поднял ее на руки, обошел машину, глядя в ее вспыхнувшие восторгом глаза, и аккуратно усадил на водительское сиденье, а сам сел на ее место.
— Главное, не торопись. Может, туфли наденешь?
— У них слишком высокие каблуки.
Усевшись поплотнее, Елена поставила правую ногу на педаль газа, а левой выжала педаль сцепления, повернула ключ зажигания: мотор, рыкнув, глухо зарокотал, и тогда, по-детски озорно улыбнувшись, она включила первую скорость и отпустила педаль сцепления...
Машина скакнула вперед и заглохла.
— Все правильно. Теперь то же самое, только без резких движений. — Александр накрыл ее руку своей. — Плавно отпускаем педаль сцепления и... поехали.
Выписывая на пустынном шоссе забавные зигзаги, скрещивая руки то на руле, то на рычаге коробки передач, они въехали в небольшой городок, над центром которого, словно айсберг, возвышалось семиэтажное, из стекла и бетона, здание гостиницы в виде развернутой книги со странным для провинциального города названием «SILVER DREAM».

Из летнего кафе, устроенного на веранде под раскидистой ивой, слева от парадного подъезда гостиницы, светящегося теплым оранжевым светом, на полупустую площадь низвергался поток грохочущей музыки, когда машина с Еленой и Александром, заложив крутой вираж вокруг огромной клумбы на площади перед гостиницей, грузно остановилась в нескольких метрах от подъезда.
Некоторое время они сидели молча: он, надвинув шляпу на глаза, растекся по спинке сиденья, а она, положив голову на сцепленные на руле руки, не мигая смотрела на клумбу, посредине которой стояла, подсвеченная с трех сторон бетонная скульптура, изображавшая огромные, в человеческий рост, раскрытые ладони, из которых взлетала нанизанная на бронзовую спираль стая алюминиевых голубей.
— Бедные птички, — прошептала она.
— Что? — приподняв пальцем шляпу, спросил Александр.
— Да так, ерунда всякая в голову лезет. Подай мне, пожалуйста, туфли.
Он достал из-под сиденья ее черные туфли с маленькими серебристыми бантиками:
— Прошу ваши ножки, мадемуазель.
Развернувшись, Елена вытянула свои ноги в черных мерцающих чулках и положила ему на колени.
— Удивительно хороши! Тонкие лодыжки, маленькие пальчики... Надо признать, Леночка, ты — породистая девушка, — поглаживая ее икры, с замиранием проговорил он и вдруг поцеловал тонкую полосочку, отделявшую мизинец от другого пальца правой ноги.
— Что ты делаешь? — пролепетала девушка, растворившись в волне сладостного изнеможения.
— Прощаюсь.
— А кофе? — прикрыв глаза, прошептала затаившая дыхание Елена, боясь спугнуть еще одну сладкую волну, накатывающуюся следом за вторым поцелуем.
— Это была неплохая, но, к сожалению, старая и банальная идея... Я должен начать все сначала. Ну, я пошел?
— Иди, — сказала она и, прикусив прядь волос, резко развернулась.
— Все... Все было прекрасно, поверь, — запинаясь, сказал Александр.
— А я и не сомневалась!
Набоков привычно надвинул шляпу на глаза, сунул руки в карманы брюк и, обойдя машину, не спеша направился к клумбе.
— Эй, а машина? — крикнула ему вслед Елена.
— Спасибо, я пешком.
— Как знаешь.
Она недоуменно пожала плечами, одернула платье, поправила пальцами прическу и, быстро поднявшись по ступенькам, исчезла в раскачивающихся стеклянных дверях гостиницы.
В шестиугольном холле с пирамидой металлических кофров съемочной группы вокруг центральной шестигранной, расширяющейся кверху колонны, за исключением швейцара в черном форменном пиджаке с золотистыми шевронами и четырех, небрежно развалившихся в креслах молодых мужчин в одинаковых серых костюмах, темно-серых шляпах и темных очках в металлических каплевидных оправах, никого не было, но Елена не обратила внимания ни на них, ни на то, что все четверо при ее появлении переглянулись, а один из них поднес к губам кулак и что-то быстро сказал в него, и решительно свернула налево к администратору.
— Шестьсот девятнадцатый, пожалуйста, — сказала она и, получив деревянную «грушку» с ключом, направилась к лифтам.
За ней последовал один из мужчин в очках и встал за ее спиной.
Пребывавшая явно не в своей тарелке, Елена беспрерывно смотрела то на табло, показывающее движение лифтов, то жала все подряд кнопки вызова, то нервно постукивала «грушкой» с ключом по ноге...
— Нет, это уже ни на что не похоже! — Она возмущенно ударила кулачком по стене из розового ракушечника, толкнула, разворачиваясь, стоящего позади мужчину и стремительно ринулась к выходу.
В это время двери одного из лифтов раскрылись, и из него появился режиссер в джинсовом костюме, пестрой рубашке в разводах и черном, небрежно повязанном шарфике.
Увидев удаляющую актрису, он окликнул ее:
— Леночка!
Замерев на полушаге, Елена обернулась — из ее глаз, казалось, сыпались искры, ноздри подрагивали, а перекошенный беззвучными ругательствами рот был приоткрыт.
— Что с тобой? Успокойся, дорогая, ты очень возбуждена. Завтра мы снимаем финальную сцену, — беря ее под руку, сказал режиссер. — Где ты пропадала? Тебя вся группа обыскалась.
— Извини, увлеклась духовной мастурбацией на лоне природы после наших замечательных съемок!
— Фу, Алена, как грубо! — бросая ее руку, скривился режиссер.
— Зато честно! И не зови меня Аленой, сколько раз можно повторять! — Она развернулась, чтобы продолжить свой путь, но услышала, как режиссер пробормотал: «Тварь!»
— Что ты сказал?
— Нет, ничего, — побледнел режиссер, и в его серых водянистых глазах мелькнул страх, и не напрасно: актриса, не раздумывая, влепила ему хлесткую пощечину.
Режиссеру на миг показалось, что его голова чуть было не оторвалась от шеи, и, закрыв лицо руками, он громко всхлипнул, а Елена, хихикнув, выписывая отбитой рукой кренделя над головой, пошла к выходу.
На ступеньках она столкнулась с невысоким, полноватым мужчиной с обвислым лицом в сером двубортном костюме в тонкую белую полоску, серой шляпе и черным кейсом в руках, который, словно набивной мяч, тяжело отскочил от нее.
— Извините, ради бога, я вас не видела. — Елена попыталась обойти злополучного прохожего, но тот жестко схватил ее за запястье.
— Нет, это вы меня извините, — глухо пророкотал он и, мгновенно изменившись в лице, просиял. — Боже мой! Елена Старлинская?! Какая неожиданная, какая замечательная встреча! Мы с женой просто обожаем вас! Позвольте, дорогая моя, поцеловать вашу восхитительную ручку! Господи, если бы она только меня видела! Я так счастлив!
И, отступив, мужчина, не выпуская руки актрисы, попытался неуклюже поцеловать ее.
— Оставьте меня в покое! В конце-то концов! — взвизгнула Елена, и, с трудом выдернув руку, сквозь зубы прошипела. — Старый козел!
Презрительно усмехнувшись вслед сбегающей по ступенькам актрисе, мужчина поставил перед собой кейс, снял шляпу, вытер смятым носовым платком лысину, надел шляпу и скрылся в кафе под ивой.
А в это время Александр стоял посредине клумбы, изучая скульптуру, и беспечно насвистывал марш из старого американского фильма о незадачливом трюкаче, влюбленном в кинозвезду.
Услышав возмущенный крик Елены, он обернулся и, застегнув пиджак, пошел навстречу девушке, которая, подбежав к машине, растерянно вглядывалась в переливающуюся мглу площади.
— Саша! — жалобно позвала она и обреченно опустилась на подножку машины, широко расставив свои красивые ноги.
— Шура, — громко поправил он и ускорил шаги.
Елена подняла набухшие от слез глаза и в следующий миг вдруг совершенно отчетливо увидела, что появившийся в крутом вираже въезда на площадь грузовик с полным кузовом песка несется на Александра.
Вопль ужаса замер у нее на губах, она вскочила и замахала руками...
— Эй! Оы-ой! А-а-а! — рвались из нее междометия.
Александр ничего не понял, но эти клокочущие звуки заставили его обернуться.
Его реакция была мгновенной: одним махом он пересек пространство, отделявшее его от Елены, но в последний момент, когда, казалось, что ему удалось избежать смертельного удара, грузовик задел его краем кузова.
Упав, он вскрикнул и подкатился к ногам девушки.

Опустившись на колени, она рывком (откуда силы взялись) перевернула его.
По спокойному лицу Александра мелкими волнами пробежала судорога.
Не открывая глаз, он чему-то грустно усмехнулся, потянулся пальцами к кровавой ссадине на виске и вдруг обмяк.
— Саша... Саша... Сашенька... — поглаживая его по волосам, приговаривала Елена, и прозрачные слезы катились по ее щекам.
— Печаль расставания прекрасна, но, может, мы все-таки выпьем напоследок по чашечке кофе? — поморщился он и сел, размазывая тыльной стороной ладони кровь. — Только, пожалуйста, в другом месте. Хорошо?
Елена кивнула и помогла ему встать.
Опираясь на ее руку, он водрузил побитое тело на переднее сиденье, а она, стирая на ходу слезы, обошла машину и села за руль.
— Какая неожиданная встреча! Добрый вечер, ваше превосходительство, — скорчив улыбку, крикнул Александр, увидев на ступеньках гостиницы, помимо швейцара и зевак, высыпавших из кафе, живописную, почти скульптурную группу из четырех безликих парней в серых костюмах, во главе которых, приподняв шляпу, стоял лысый изможденный человек с черным кейсом.
— Кто это? — хлюпнула Елена.
— Потом расскажу, — продолжая корчить улыбку, ответил Александр и шепотом добавил: — Заводи быстрее! — И снова обратился к лысому. — Надеюсь, ваше превосходительство, вы помните о нашей предстоящей встрече у падшего ангела?
Тот надел шляпу и, скривив рот, что-то сказал своим помощникам.
— Замечательно! — Александр хлопнул дверью. — Поехали!
Угловатыми, порывистыми движениями девушка переключила скорость, крутанула руль, и машина, проскрежетав по бордюру, тронулась с места.
— Спокойно, милая, спокойно. Все в порядке, — ласково проговорил Александр и провел подрагивающим пальцем по ее щеке. — Жаль, брюки испортил.
В это время на площадь в нарастающем реве вернулся грузовик с песком и, ослепляя их мощными фарами, понесся навстречу.
Александр быстро обернулся: с другого конца площади разгонялся второй грузовик, тоже груженный песком.
— Переключи на третью и газ до отказа! — крикнул он и за мгновение до страшного столкновения круто вывернул руль до отказа влево.
Звеня шинами, машина выскочила через бордюр на блеклую клумбу и скрылась за столкнувшимися лоб в лоб грузовиками.
За глухим ударом и певуче пронзительным скрежетом металла последовал короткий, оглушительный грохот взрыва, и над вздыбившимися грузовиками взлетел оранжевый фонтан пламени, сплетенный клубами черного едкого дыма.
Продребезжав по окнам гостиницы, эхо взрыва сменилось гулом огня и треском лопающихся стекол.
Из полыхающего грузовика выпрыгнул на асфальт горящий водитель, но так и остался лежать, а его шляпа в язычках пламени покатилась к подъезду гостиницы, ударилась о тротуар и, догорая, замерла у ног безучастно наблюдавшего за происходящим изнуренного лысого распорядителя.
Молча, не глядя друг на друга, разделенные отражением огненного столба, невольные спутники мчались по прямой центральной улице городка, рассекавшей его напополам: Елена сосредоточилась на дороге, довольно умело обгоняя редкие машины, проскакивая светофоры и объезжая колдобины, а Александр хмуро, изредка промакивая носовым платком ссадины, смотрел в зеркало заднего вида на длинную вереницу горящих фар их преследователей.
Внезапно город оборвался, и они погрузились в тягучую, слезящуюся мглу.
— Что это было? — спросила актриса и, поведя бровью, покосилась на своего спутника.
— Охота.
— На кого?
— За твоими автографами.
— Не говори ерунды!
— К сожалению, это всего лишь первая серия, продолжение следует...
И, как бы в подтверждение его слов, сзади раздался протяжный вой сирены, и появились сине-красные вспышки стремительно приближающейся патрульной машины, за которой, не отставая, мчалось несколько военных машин.
— Прости, конечно, но думаю, нам придется отложить кофе. И все остальное тоже. А жаль!..
— Маньяк!
— Ничего не поделаешь, таким уродился... От слова — урод.
Патрульная машина нагнала беглецов и попыталась прижать их к обочине, но Елена, резко бросив машину влево, напугала преследователей, и те, чтобы не вылететь в кювет, немного отстали.
— Я тобой гордюсь! — Но в почерневших глазах Александра светилось только угрюмое напряжение.
Вдруг машина получила удар в левое заднее крыло.
С треском разлетелась и погасла красная габаритная фара, и машина запрыгала по глинистой обочине.
Моментально среагировав, Александр вывернул выбитый из рук Елены руль влево, и они снова выскочили на асфальт.
— Тормози! Сейчас будет поворот направо.
В тесной связке с преследователями они вылетели из темного перелеска, но маневр не удался, потому что и справа, и слева на них неслись разноцветные вспышки патрульных машин.
Визг тормозов, летящий песок из-под прокручивающихся колес...
И опередившая их патрульная машина, завертевшись, скатилась в кювет, перевернулась, продолжая нанизывать ночную мглу сине-красными вспышками.
— Сволочи, в клещи зажимают! — процедил Александр, мысленно представив картину погони: светящийся двойными движущимися точками крест, перетекающий вверх, к небу. — Вперед!
— Откуда ты так хорошо знаешь город? — закусила нижнюю губу Елена, когда машина проскочила перекресток.
— Я здесь почти все детство провел, у бабушки. Там дальше пост автоинспекции, — сказал он и посмотрел на девушку, та, блеснув глазами, кивнула, и ему показалось, что ей даже нравится это приключение.
За небольшим изгибом шоссе появилась освещенная прожекторами вышка из стекла и бетона поста автоинспекции.
Шоссе перед постом было перекрыто тремя рядами полосатых заграждений, за которыми, тускло поблескивая пластиковыми щитами, сплошным строем стояли солдаты с автоматами.
— Ну, это уже чересчур, ваше превосходительство! — покачал головой Александр, заметив, как с обеих сторон на шоссе выползают два бронетранспортера, и прошептал. — Только не останавливайся, ради бога.
— Ты что-то сказал? — Елена взглянула на него и со злой решимостью выжала педаль газа до отказа.
И машина на полной скорости врезалась в заграждения.
Мощный бампер и крепкий старый металл остроносого капота легко разнесли в щепки тройной заслон.
Не выдержав отчаянной атаки, солдаты разбежались в стороны, освобождая путь беглецам, но, пропустив машину, быстро вернулись на исходные позиции, на ходу передергивая затворы автоматов.
— Не стрелять! — пронеслась над протараненным постом громкая команда, многократным эхом отлетевшая в черный лес.
И воцарилась оглушительная тишина.

Дорога вынырнула из безмолвного леса на берег большого озера.
— Нас хотели убить? — снизив скорость, спросила Елена, искоса поглядывая на поникшего Александра, беззвучно шевелящего губами.
— Вряд ли. Это было бы слишком просто, — ответил он и, чуть приподнявшись, на всякий случай оглянулся. — Стекло треснуло... Здесь совершенно другая игра.
— Игра?! Да ты спятил, дорогой мой каннибал!
— Ни в коем разе. Послушай, милая, разве мы живем? Работаем, чтобы есть, а едим, чтобы работать. На работе играем в науку или в искусство, да-да, не смейся, играем в искусство, а дома играем в любовь или одиночество. А впрочем, одиночество — замечательное состояние, ни к чему и никого не обязывающее. На самом деле мы только вопль человеческий, а человека как такого давно нет. Он растворился в бесконечной суете и поисках хлеба насущного.
— Господи, и ты все время об этом думаешь?
— Только тогда, когда совсем приперает, в противном случае, я давно бы угодил в психушку.
— Боже, с кем я связалась?! Я — восходящая звезда кинематографа Елена Старлинская! Нет, ты не просто маньяк, а маньяк с вселенской претензией!..
— Так ты все-таки, Елена Старлинская?!
— Что значит, «все-таки»?
— Невероятно... и непостижимо! А я, Александр Набоков.
— Как? Тот самый?! — восхищенно присвистнула Елена.
— Нет. Модный ныне эротический фотохудожник и не менее известный любитель мистических загадок Вадим Набоков — мой двоюродный брат, а я всего лишь ученый.
— Химик?
— Скорее, физик, но это не важно. Останови машину.
Девушка аккуратно съехала с шоссе на полукруглую асфальтированную площадку неподалеку от озера, выключила мотор и, облокотившись на руль, вопросительно посмотрела на ученого, а тот, словно не замечая этого взгляда, открыл дверь, вышел из машины, присел, уперевшись руками в поясницу, шумно вдохнул-выдохнул и не спеша направился по сосновой аллее к песчаному берегу озера.
Пройдя несколько метров, он, не оглядываясь, крикнул: «Эй, восходящая звезда, пора проветриться!»
Поеживаясь от сырого, знобящего воздуха, Елена нехотя последовала за ним.
Выйдя на берег, Александр сел на корточки, зачерпнул воды, зачем-то понюхал, а потом ополоснул лицо и руки.
— Эх, хорошо! Потрясающе бодрит! Попробуй?! — сказал он подошедшей девушке, но, заметив, что та, втянув голову в плечи, вся сжалась, снял пиджак, накинул ей на плечи и, обняв, поцеловал, едва коснувшись губами, в завиток за ухом.
— Ты сказал: непостижимо... — прошептала Елена, и Александр почувствовал, как она расслабилась, ощутив подрагивающей спиной его твердую мускулистую грудь, почувствовал ее тепло, слабый, но терпкий запах духов, и волна непреодолимого желания прокатилась по его телу.
— «L’esprit de nuit»? — будто в испуге разжав объятья, спросил он.
— Ты что, меня боишься?
— Нет. Если я кого и боюсь, то только самого себя. За неделю до этой безумной катавасии, в которую мы угодили, я посмотрел твой фильм «Старый квартал». Фильм-то слабенький, этакий компот из Тарковского, Гофмана и Достоевского, но, когда я смотрел на тебя: исчезающую в тумане или бездыханную с красной розой в раскрытой ладони, то меня неотступно преследовало чувство будто скоро, очень скоро я встречу тебя... И еще я чувствовал, что хочу этого, очень хочу, но не только потому, что ты красивая женщина.
— Дальше, дальше...
— А сегодня, когда увидел тебя на студии, вдруг окончательно понял, что всех людей, так или иначе появляющихся в нашей жизни, все события, происходившие или происходящие с нами, мы сами притягивали или притягиваем в нашу жизнь. Смотри!
Закатав обе брючины по колено, Александр скинул ботинки, снял носки и осторожно вошел в воду.
Отойдя на несколько метров, он развернулся и рукой позвал девушку, та подошла к самой кромке воды и замерла, с недоумением наблюдая, как, сцепив ладони на затылке, он отвел локти в стороны и, закрыв глаза, встал на носки.
Вода между ними вспыхнула ярким голубым светом, и отпрянувшая в испуге Елена увидела на гладкой поверхности безоблачное закатное небо, простирающийся до горизонта лес и странное длинное, словно составленное из белых кубиков, здание с тремя подпирающими небо красными трубами.
Вдруг один из кубиков раскололся, и в яркой вспышке бело-голубого огня из него вылетел столб серо-желтого дыма, превратившийся в клубящийся гриб, но края страшной картинки обуглились, и она рассыпалась, а на ее месте возник фасад мрачного серого здания с тяжелыми черными колоннами, по ступенькам которого быстро спускался Александр в глухом черном плаще, его окружила небольшая, но плотная группа людей с микрофонами и телекамерами, они что-то наперебой спрашивали его... но и эта картинка исчезла, и перед ее глазами появился готический зал, пылающий камин с гербом, длинный стол, уставленный роскошными блюдами и серебряными кубками, и она, словно сомнамбула, шепчущая: «Этот человек — мой рок!»
Внезапно на озеро обрушился шквал ветра, сопровождающийся грохотом раскатывающихся камней, криками чаек и далеким пронзительным пением скрипки.
Этот шквал поднял песчаный вихрь, бросил его в глаза завороженной видением девушки и, подхватив, завертел ее.
«Где я?» — в гуле уносящегося шквала услышала Елена отчаянный крик своего спутника, обняла шершавый ствол сухой сосны, и вдруг все стихло.
— Открой глаза, не бойся, — прошептал ей на ухо Александр, и она почувствовала покалывающее прикосновение его губ. — Поехали?
Елена открыла глаза: над ней стоял ласково улыбающийся ученый и осторожно тянул ее за руку к машине, она оглянулась, посмотрела на озеро, на замершие верхушки сосен и, горбясь, побрела за ним.
— С тобой все в порядке? — спросил Александр, когда они сели в машину: она — за руль, он — рядом.
— А с тобой? — ответила Елена.
— Колено побаливает.
— Успею до больницы довезти?
— Надеюсь, — буркнул Александр и надвинул шляпу на глаза. — Трогай.
Машина тяжело поднялась на небольшой взгорок и исчезла.

08.06.10

Дорога плавно скатилась на пустую прямоугольную площадку, огороженную сеткой, перед двумя нанизанными друг на друга серыми кубами трехэтажного здания с темными окнами, на плоской крыше которого, потрескивая, светилась неоновая надпись «Hotel «St.HUTOR».
Вокруг было тихо и безлюдно, лишь первый, полностью стеклянный этаж с парадным подъездом под широким плоским козырьком и каменной лестницей, окруженной пушистыми красными елочками, был ярко освещен.
Выключив двигатель, Елена некоторое время сидела, прислушиваясь к собственному дыханию, а затем вышла из машины и чуть было не упала — у нее сломался каблук.
Она молча сняла туфли и подошла к Александру.
— Ведь что-то не так? — резко открыв дверь, спросила она, но он не ответил, а только пристально посмотрел на нее из-под шляпы. — Ладно, на меня тебе наплевать, в конце концов, это мои проблемы, но на что ты надеешься? — Снова молчание. — Я не спрашиваю, почему эти люди устроили на тебя охоту, но я хочу знать...
— Я могу сказать почему, да вряд ли мой ответ тебя устроит, а уж тем более успокоит. Я — преступник, вернее, государственный преступник, разгласивший страшную государственную тайну. Можно сказать, я — шпион.
— Издеваешься?..
— Я же предупреждал, что мой ответ вряд ли тебя успокоит. И потом, это нечестно.
— Что именно?!
— Нечестно быть такой очаровательной и искушать раздавленного жизнью и муками совести мужчину, так сказать, не первой свежести.
— Все. Я устала и хочу спать.
Швырнув пиджак на его колени, она махнула рукой и стала подниматься по лестнице.
— Может, по чашечке кофе?
— Паяц! — не оборачиваясь, крикнула Елена и растворилась в пыльном мареве стеклянных дверей.
Подволакивая ушибленную ногу, Александр поднялся вслед за ней и, остановившись перед дверями, обернулся, всматриваясь в темноту.
— Господи, что они с тобой сделали, мой старый, мой бедный хутор! — печально покачал он головой.
Пройдя тройную систему стеклянных дверей, Елена оказалась между двумя керамическими вазонами с сухими осенними листьями.
В холле гостиницы никого не было.
Она растерянно осмотрелась: пыльные фикусы в рассохшихся кадках, длинный стеклянный столик в окружении коричневых дивана и кресел из кожзаменителя, мозаичное панно с отдыхающими под сенью банановых пальм розовыми фламинго с жуткими черными клювами...
Вздохнув, она шагнула к креслу, но тут увидела белый телефонный аппарат на стойке администратора и, бросив туфли, решительно направилась к нему.
Подойдя, Елена заглянула за стойку: на обшарпанном столе горела красная настольная лампа на пружинном кронштейне, под которой лежала стопка документов в разноцветных пластиковых папках и стояла черная цилиндрическая чашка, над которой вился сизый парок.
— Эй, здесь есть кто-нибудь? — позвала она, но никто не откликнулся. — Ну и черт с вами! — тихо выругалась актриса и пододвинула к себе телефон, но в трубке — тишина.
В сердцах кинув трубку на рычаг, Елена потянулась за «грушкой» с ключом, и вдруг услышала за спиной низкий скрипучий голос:
— Ай-ай! Не положено, гражданка!
Невольно отдернув руку, она обернулась: в гостиницу вошел Александр с перекинутым через плечо пиджаком и плюхнулся в ближайшее кресло.
— Опять ты!
— А здесь больше никого нет.
— Не надоело, шпион проклятый! — Девушка вызывающе посмотрела на своего спутника и, перегнувшись через стойку, достала ключ. — Ты, как хочешь, а я иду спать.
— По нынешним временам это большая редкость, — устало заметил он, сложил пиджак пополам и подсунул его под голову, а шляпу накинул на подлокотник кресла.
— Ты о чем?
— Извини за грубость, ибо я рискую получить по морде, пардон, по лицу, — вяло проговорил Александр, — но у тебя великолепная попка, круглая и упругая, а это, повторюсь, большая редкость по нынешним временам. Спокойной ночи, дорогая.
— Старый циник и развратник!
— Может быть, но отнюдь не старый.
— Ненавижу! — вскрикнула она и, сбив стойку с табличкой «Лифт на ремонте», стала подниматься по широкой лестнице, в глубине холла.
На втором этаже в небольшом тусклом холле лестница оборвалась, уперевшись в стену с еще одной мозаикой: в блестящий мокрый бок бегемота, разинувшего от ужаса и боли громадную желтую пасть, впился крокодил с кровожадно горящими красными глазами.
— Не гостиница, а джунгли какие-то, — пробормотала Елена, оказавшись наедине с пугающей мозаикой, пустым столиком администратора этажа, темным коротким коридором и пятью плотно закрытыми дверями номеров.
Она провела пальцем по столу, посмотрела на серый ободок пушистой пыли вокруг острого ногтя с облупившимся темно-малиновым лаком и с опаской заглянула в коридор.
Неожиданно последняя дверь с правой стороны жалобно скрипнула, и на покрытый мягким зеленым ковром пол упала полоска желтого света.
Вздрогнув, Елена развернулась, оперевшись обеими руками на стол, и некоторое время, близоруко щурясь, всматривалась в сгустившуюся темноту, но ничего не происходило.
Тогда, прислушиваясь к тугой тишине, она осторожно двинулась к номеру.
Почти у самой двери она вдруг отчетливо услышала чей-то протяжный горестный вздох, взвизгнула и отпрыгнула назад, замерев в нелепой позе: широко расставленные ноги согнуты в коленях, а руки с растопыренными и скрюченными пальцами выброшены вперед... но вокруг царила гнетущая тишина.
Понимая всю нелепость своего положения, Елена встряхнулась, подошла к двери и заглянула в щель, но никого не увидела и, более того, не почувствовала чьего-либо присутствия.
Раздосадованная своими страхами, она покачала головой, взялась за ручку двери, как та вдруг распахнулась настежь и резко захлопнулась, больно ударив ее по руке.
Елена вскрикнула и стремглав побежала по коридору.
У лестницы она обернулась и увидела, как из темного провала раскрывшейся двери последнего номера в перекликающемся ржании лошадей, криках птиц и нарастающем грохоте волн, разбивающихся о берег, в коридор стала вытекать черная студенистая масса.
Скатившись по лестнице, она вылетела в холл и опрометью бросилась к выходу, но споткнулась о вытянутые ноги Александра и, закрутившись, упала на него.
По его бледному лицу пробежала мимолетная судорога, и он приоткрыл подернутые тревожным забытьем глаза.
Почему ты ничего не придумаешь? — всхлипнула перепуганная девушка, попыталась встать, но он, положив руку на талию, удержал ее, и она, обняв за шею, прижалась к нему, со страхом поглядывая на лестницу.
— Я взял тебя объедком
С тарелки Цезаря, и ты была
К тому ж еще надкушена Помпеем,
Не говоря о множестве часов,
Неведомых молве, когда ты вряд ли
Скучала. Я уверен, что на слух
Тебе знакомо слово «воздержанье»
Но в жизни неизвестна эта вещь...
— Ты спятил?!
— И не думал. Это всего лишь Шекспир, — потрогав засохшие ссадины на лбу, сказал Александр.
— Клоун! — Дрогнули ее ноздри.
— Видишь ли, дорогая...
— Прекрати! — Сбросив его руку с талии, Елена вскочила — Я тебе не дорогая, шпион проклятый!
— Видишь ли, дорогая, каждый человек, сам того не подозревая, носит в себе спектакль, а, как тебе, наверное, известно, спектакль может быть комическим или трагическим, величественным или пошлым. Наш с тобой спектакль, к моему неизмеримому сожалению, трагический спектакль. Он отрепетирован, слова выучены, актеры заняли свои места, но зрительный зал пуст. Трагедии играть не перед кем. Мир, где мы жили, подчеркиваю, жили, пресытился зрелищами, и Шекспир больше не нужен.
— Ключи от машины у тебя?
— Не-а, там оставил, — вздохнул ученый и закрыл глаза.
— Прекрасно, — прошептала разъяренная актриса и направилась к выходу, но двери, как она ни старалась, не открывались.
Тогда, не долго думая, Елена схватила вазон с сухими листьями и, размахнувшись, метнула его в стекло.
Переждав дребезг бьющихся стекол, она вышла в ночь на мокрую от росы траву и, взмахнув руками, радостно воскликнула: «Свободна!» — и в этот момент двери с пронзительным визгом распахнулись.
Елена обернулась: от рамы за ее спиной отделился косой кусок стекла, похожий на нож гильотины, и упал на каменный пол...
Она охнула и, зажав рот рукой, кинулась к машине.
Растерзанный Александр слышал, как завелась машина, почувствовал, как вспыхнули фары, ощупывая упругими лучами ночную мглу... и красная звездочка, удаляясь в черный лес, еще долго мерцала над его головой...
Не открывая глаз, опираясь рукой на стену, он брел по темному коридору второго этажа, толкая все двери, но номера были закрыты, и вдруг Александр услышал тихий перестук падающих капель, приоткрыл один глаз и, не раздумывая, вошел в тот номер, от которого в ужасе бежала его спутница.
Натолкнувшись на край кровати, он упал и, словно окаменев, мгновенно заснул, только окровавленный указательный палец правой руки чуть подрагивал над смятым золотистым покрывалом.

Распугивая настоявшуюся мглу, Елена в свистящем шуршании шин мчалась по сырому шоссе, нанизывая светлую черту озера, а рассеченная ночь жадно заглатывала клубящийся за машиной ореол света.
Застигнутые врасплох ночные бабочки, мотыльки и просто мошки беспорядочно метались... и разбивались о лобовое стекло, вычерчивая на нем таинственный кроваво-белый орнамент.
Почерневшие глаза Елены были устремлены вперед, и лишь шелестящий, прерываемый судорожными всхлипами, шепот: «Зачем? За что они хотят убить меня?! Меня, такую красивую, талантливую девочку, меня, которую все любят! Нет, этого не может быть! Не может быть...» — разрушал тишину бегства издерганной актрисы от преследующих ее видений: фонтан гудящего пламени, сплетенный черными клубами дыма, разлетающиеся в щепки заграждения, разбегающиеся, но полные решимости стрелять солдаты, окровавленная голова Александра на ее коленях, черная колышущаяся масса, вытекающая из номера гостиницы...
«Почему? Почему он не взял меня, глупый?!»
Эта дикая и отчаянная мысль мелькнула в ее взбудораженном сознании, и вдруг с протяжным криком, похожим на вой: «Не хочу!» — она несколько раз ударила по клаксону.
Этот вой, как игла, пронзил и черный лес, и пустынную дорогу, и зеркальную гладь озера... и, поддавшись обаянию собственного страха, Елена не заметила глубокой выбоины в асфальте.
Разбрызгивая жидкую грязь, правое колесо наполовину провалилось в яму.
Клюнув носом, машина накренилась.
Девушка ударилась о руль и отлетела к спинке сиденья, но успела дотянуться босой ногой до педали тормоза.
Схваченные тормозами колеса перестали крутиться, с шипением выписывая на асфальте черные полосы, и выброшенная инерцией машина, развернувшись, встала поперек дороги.
С перекошенным от боли и испуга лицом, Елена сбросила ногу с педали тормоза, переключила скорость и вывернула руль до отказа вправо.
Взревев, машина описала дугу и, набирая скорость, понеслась в кювет.
Девушка закричала, снова ударила по тормозам и крутанула руль влево, и, вычертив на асфальте черные загогулины, машина зависла над неглубоким овражком.
Дверь распахнулась, и обессилевшая Елена упала на росистый асфальт и, уткнувшись в дрожащие руки, зарыдала, но оглушительный, словно выстрел, треск сломанного сучка подбросил ее.
Она вскочила и увидела на противоположной стороне дороги, на границе леса, три высокие фигуры в серебристых комбинезонах с вросшими в плечи головами, и квадратными темными стеклами вместо лиц.
Девушка попыталась что-то крикнуть, но лишь свистящий хрип вылетел из процарапанного страхом горла.
С трудом сглотнув его, она закрыла глаза и отвернулась, перевела дыхание и еще раз взглянула на то место, где стояли серебристые призраки, но там никого не было.
Тогда, подчинившись охватившему все ее существо ужасу, Елена, размазывая слезы, запрыгнула обратно в машину и, резко сорвавшись с места, скрылась за поворотом.
За этим слепым поворотом она едва не налетела на грузовик с песком, перегородившим дорогу, но на этот раз ей удалось мягко затормозить и по обочине объехать неожиданное препятствие.
— Черт бы вас побрал с вашими выдумками! — выругалась она и неожиданно громко чихнула. — Замечательно! Воспаления легких мне только не хватало!
Сделав несколько глубоких вдохов и выдохов, — машина продолжала потихоньку катиться под небольшой уклон, — она переключила скорость, ее нога в прорванном на большом пальце чулке легла на педаль газа...
Вдруг взвыла сирена, и мощный свет прожекторов ослепил ее.
— Стой! Выйти из машины! Руки на капот! — прогремели над лесом отрывистые команды.
Приоткрыв зажмуренные глаза, Елена сквозь радужный ореол увидела, что дорога у поста автоинспекции перекрыта тремя рядами заграждений, между которыми лежали спиральные рулоны колючей проволоки, а с обеих сторон дороги стояли бронетранспортеры с нацеленными на нее крупнокалиберными пулеметами.
— Стой! Стрелять буду!
Но она не остановилась, продолжая неумолимо накатываться на заграждения.
Первая пулеметная очередь взломала асфальт перед машиной.
Вторая ударила у самых колес.
Третья прошила капот — мотор, рыкнув, заглох.
По инерции проломив первый ряд ограждений, машина остановилась.
Одна за другой в лобовом стекле стали появляться черные дырочки с расходящимися по кругу трещинами.
Девушку отбросило к спинке сиденья, она поднесла руку к груди, с недоумением посмотрела на кровь, сочившуюся сквозь дрожащие пальцы, но следующий удар отбросил ее голову, и тело, обмякнув, сползло вниз.
Сквозь густую паутину трещин было видно, как из маленькой дырочки во лбу Елены вытекла тонкая струйка алой крови и, сбежав по носу, застыла на его кончике.
«Что вы со мной сделали?» — говорили ее прелестные, но мертвые глаза.
Прожекторы погасли.
И снова наступила ночь.

Серое утро, медленно стекая сквозь жалюзи, на миг зависнув над валявшимся на полу золотистым покрывалом, взобралось на кровать и кольнуло сизые веки беспокойно спящего ученого, под которыми лихорадочно блуждали глаза.
Вдруг Александр резко повернулся на бок, подскочил и сел.
Щурясь, он огляделся, пожал плечами и, ущипнув себя за грудь, со стоном упал обратно на подушку.
— Забавно, но она все-таки вертится! — пробормотал он и осторожно провел рукой по лбу: ссадин не было. — Вот только в какую сторону?
Поднявшись, Александр рассеянно посмотрел на измятую подушку, надел брюки, валявшиеся на полу у прикроватной тумбочки с красной лампой, массивной хрустальной пепельницей и красным плоским телефоном. Про себя он отметил, что брюки, несмотря на то, что сильно помяты, целы, подошел к окну, раздвинул пальцами лепестки жалюзи, и, удовлетворенно хмыкнув, вышел из комнаты.
В небольшой прихожей, оклеенной бордовыми обоями с розовыми пионами, он заглянул в приоткрытую дверь второй комнаты, но кроме лилового бархатного дивана, двух таких же кресел, низкого журнального столика, белого напольного шарового торшера и серого паласа, там никого и ничего не было, по крайней мере, ему так показалось.
В ванной комнате Александр, сложив ладони ковшиком, долго держал, пофыркивая, лицо в холодной воде, потом ополоснул шею и грудь, прополоскал рот, не оборачиваясь, сдернул полотенце с вешалки, вытер лицо и только после этого посмотрел в зеркало.
Из-за спины вдруг выплыла Елена, обняла его и, нежно поцеловав в ямочку между лопаток, положила голову на плечо.
— Доброе утро. Как ты себя чувствуешь? — мурлыча спросила она и, змейкой пройдясь кончиком языка по изгибу скулы, прикусила мочку уха.
— Еще жив. А ты?
— Идем. — Отпустив мочку девушка, взяла обеими руками его за мощный бицепс и потянула Александра из ванной комнаты. — Коварный, что ты со мной сделал?
Елена отвела его в спальню и усадила на кровать, а сама устроилась у него на коленях.
— Мне кажется, я люблю тебя, — прошептала она.
— Жил-был один ученый: сколько он не трудился, сколько он не работал — все нет ничего! И вот однажды...
— Хорошо, дорогой мой естествоиспытатель... — Резко отстранившись, Елена встала и подошла к окну. — Хорошо, я буду тебя ненавидеть, иначе, помимо воли, буду любить тебя. Одевайся, ведь ты так мечтал выпить со мной кофе.
Надев рубашку, Александр не спеша застегнул все пуговицы, искоса наблюдая за девушкой, с притворным любопытством обозревающей окрестности.
— Ты что-то сказал? — оборачиваясь, вдруг спросила она.
— Нет, — затянув петлю темно-синего галстука, покачал головой Александр. — Я вообще сомневаюсь, что у меня есть желание что-либо говорить.
— Грустная песенка, да?
— Она и в дни моей юности была пронзительна, как воспоминание о прошлой жизни.
Словно понимая, что эта грустная песенка о неразделенной любви к прекрасной Мишель оборвала тоненькую нить, связывающую их одиночества, Елена и Александр молча взглянули друг на друга, и она решительно направилась к выходу, а он, подхватив шляпу, висевшую на спинке кровати, последовал за ней, на ходу надевая пиджак.
В надежде, что наконец-то их двусмысленное положение получит естественное разрешение, они спустились в холл, но с прошлой ночи там ничего не изменилось, лишь в дальнем левом углу, стоящий к ним спиной высокий портье в черном смокинге протирал влажной губкой пыльные листья фикуса.
— Ну что же ты? — с упреком пожала плечами Елена.
Александр подошел к портье, протянул руку, чтобы коснуться его плеча, но в нерешительности убрал и оглянулся на свою спутницу, которая села в кресло рядом со стойкой.
— Видите ли, мы приехали вчера ночью, но здесь никого не было, поэтому мы взяли на себя смелость и заняли номер на втором этаже.
— Я знаю, — не поворачиваясь, глухо ответил портье.
— К тому же у нас нет с собой документов, но, может быть, вы поверите нам на слово?
— Это будет стоить в два раза дороже. Возьмите на стойке бланки и заполните, — не прерывая работы, проговорил портье.
— Какое сегодня число? — массируя подушечками ладоней припухшие глаза, спросил вернувшийся к стойке Александр уставившуюся в одну точку Елену.
— Не помню, — вздрогнула она, увидев перед собой ноги в лакированных остроносых туфлях, и подняла глаза.
Над ней возвышался портье в черном смокинге, малиновой бархатной бабочке и белых перчатках, его худое широкоскулое лицо было плотно напудрено: белой полосой выделен прямой, чуть крючковатый нос, белесо-желтоватые глаза подведены синей тушью, а безгубый рот, ощерившийся золотыми клыками, был очерчен лиловым карандашом.
— Сегодня, восемнадцатое, — скользя оценивающим взглядом по инстинктивно сжавшей колени девушке, сказал портье и добавил: — Ваши туфли отремонтированы.
— И где они? — поднимаясь, презрительно улыбнулась Елена.
— Один момент!
Неожиданно суетливо засеменив длинными ногами, портье обогнул стойку и, достав из-под нее белую обувную коробку, поставил перед актрисой.
— Это не мои туфли, — открыв коробку, сказала Елена и взглянула на портье, угодливо склонившего голову набок. — А впрочем, мне все равно. Они довольно симпатичные, не правда ли, дорогой?
С недоумением наблюдавший за этой сценой, Александр кивнул, вынул из внутреннего кармана кожаный бумажник и стал отсчитывать деньги.
— Кстати... — Бросив, не пересчитывая, деньги на стол, портье облокотился на стойку и, сложив руки палец к пальцу, стал, не отрываясь, смотреть, как Елена примеряет новые туфли. — Во вчерашней газете я прочитал занимательную статью: будто бы сторож местного рынка убивал своих молоденьких любовниц, поедал их сердца, а остальное мясо продавал как телятину.
— А что он делал с печенью, наиболее зловредным органом женщин, особенно симпатичных девушек? — Александр едва заметно подмигнул Елене. — Кстати, сколько я должен за разбитую вазу?
— Ничего, это входит в стоимость проживания. А печень он отдавал свиньям, — словно потеряв интерес к разговору, проворчал портье и сел за стол, подперев подбородок кулаками.
— У вас есть телефон? — спросила актриса и с благоговейным ужасом посмотрела сперва на вазон у входа, а затем на абсолютно целую секцию стеклянной стены холла.
— Да, конечно, — ответил портье. — Но связи с городом нет, ближайший телефон-автомат за углом.
Но Елена уже выбежала из холла на ступеньки подъезда: у тротуара стояла их черная машина.
Зажав рукой рот, она в ужасе обернулась — нагнавший ее Александр стоял рядом.
— Все в порядке. И ничего не надо бояться. Ты поняла?! — после долгой пристальной — глаза в глаза — паузы, стараясь казаться спокойным, сказал он и вдруг, спохватившись, побежал обратно в гостиницу, крикнув на ходу: — Жди меня здесь!
В холле никого не было, Александр осмотрелся и, подойдя к стойке, заглянул за нее — портье исчез.
— М-да, — буркнул он и пошел к выходу, краем глаза заметив, как автоматическая телевизионная камера под потолком в углу холла сопроводила его до выхода.
— Что произошло? — растерянно пролепетала Елена, когда Александр подошел к ней.
— Удрал, гад! — и он беззвучно выругался.
— Господи! Что нам делать? — жалобно воскликнула девушка и стала оседать на тротуар.
— Ну же, соберись! — Александр подхватил ее под локти и нежно обнял. — Не очень-то они уверены в том, что мы не сможем отсюда выбраться. Идем?
— Куда?
— Искать телефон.
— Да-да, обязательно, — судорожно всхлипнула Елена и, нервно передернув плечами, оглянулась на раскачивающиеся двери гостиницы.

В поисках телефона-автомата они молча, изредка озираясь, брели по единственной аллее заброшенного соснового парка, раскинувшегося за небольшим холмом, над которым возвышалось здание гостиницы.
За рыже-бордовыми елочками, высаженными ровными рядами вдоль сплошного сетчатого забора, и стволами высоких сосен, в глубине почти девственного леса виднелось несколько выкрашенных бледно-зеленой краской двухэтажных деревянных коттеджей с застекленными мансардами и террасами, но они, по всей видимости, были давно покинуты хозяевами: у одного из коттеджей были наглухо закрыты ставни, у другого, наоборот, они были раскрыты и разбиты почти все стекла, крыльцо третьего было засыпано разноцветными листьями, сбившимися в кучу у заколоченной крест-накрест двери.
— Успокоилась? — снимая руку с ее талии, спросил Александр.
— Почти. — Задержав его руку в своей, Елена остановилась и долго смотрела в его посветлевшие глаза, словно пытаясь разглядеть дно той бездны, в которую она рухнула вместе с этим незнакомым и в то же время безумно близким ей человеком, но их падение продолжалось, и она прошептала: — Поцелуй меня.
— Иначе, помимо воли, я буду любить тебя?
— К несчастью, у тебя уйма здравого смысла и слишком хорошая память, — фыркнула девушка и, закусив прядь волос, пошла дальше.
Аллея заканчивалась огромной чистой лужей, в которой отражалось двухэтажное административное здание из красного кирпича с черными оконными рамами, тяжелой черной дверью и черной мансардой.
Догнав Елену, Александр взял ее на руки, — она не сопротивлялась, — обошел лужу по росистой траве и поставил на ноги перед мрачной дверью, рядом с которой висела позеленевшая бронзовая доска с большими рельефными буквами «Ц.Т.С.».
Вокруг было тихо: ни ветерка, ни щебета птиц, лишь где-то далеко попискивала ржавая дверная петля.
Вдруг дверь распахнулась.
Елена вскрикнула, попятилась и оступилась в лужу, но Александр успел подхватить ее за талию и рывком прижал к себе.
— Господи, я сойду с ума, — положив голову ему на плечо, дрожа пробормотала она. — Отпусти меня, пожалуйста.
— Пожалуйста. Идем?
— Не-а, — замотала головой Елена.
— Ты хотела позвонить?
Девушка кивнула, и они осторожно поднялись на крыльцо.
Оказавшись на пороге дома с давящими серыми стенами в коричневых подтеках, поблескивающего разбросанными по полу разбитыми стеклами, она резко выдернула руку и, пятясь, прошептала:
— Я боюсь!..
— Хорошо, тогда жди меня здесь. И никуда, слышишь, никуда не уходи.
Александр прыжками пересек небольшой вестибюль и, втянув голову в плечи, словно опасаясь удара сзади, вбежал в ближайшую комнату.
Чуть дыша, нервно облизывая пересохшие губы, Елена вслушивалась в его похрустывающие шаги, но ничего не происходило, и вдруг раздался грохот падения.
И без того дрожавшая всем телом, девушка пронзительно взвизгнула, закрыла лицо руками, но шумный вздох и короткое ругательство Александра, вмиг вывели ее из близкого к обморочному состояния, и, опасливо ступая по битому стеклу, она проследовала за ним.
В комнате вдоль двух высоких окон с обуглившимися на солнце, облепленными паутиной цветами в горшках, один за другим стояли одинаковые рабочие столы из светлого дерева, заваленные разноцветными картонными папками и пожелтевшими бумагами.
В нише в глубине комнаты у большого кабинетного стола, на пыльном зеленом сукне которого стоял бронзовый письменный прибор: сфинкс и две открытые пирамиды-чернильницы, на драном подлокотнике коричневого кожаного кресла сидел Александр и читал какие-то документы.
— Что-то интересное? — спросила Елена и, поперхнувшись прогорклым запахом преющей бумаги, закашлялась.
— Ты хотела позвонить. — Он кивнул на красный телефон на одном из столов и снова углубился в чтение.
— Не работает, — пару раз нажав скрипучий рычаг, капризно надув губы, сказала она.
— Поищи другой.
— А ты? Что ты ищешь?
— Деньги!
— Зачем?
— Хочу стать богатым. Мечта детства. Деньги, да будет тебе известно, дорогая моя кинозвезда, нужны всегда, но лишь и только для того, чтобы о них не думать, а в своей отчаянно пленительной молодости я слишком много думал о строении вселенной, в то время как подавляющее большинство окружающих, бездумно и, главное, ничего не стесняясь, срывали плоды наслаждения.
— С ума сошел?! Зачем тебе деньги здесь!.. А ладно, что с тобой говорить! — вспылила Елена и, запустив в него первую попавшуюся под руку папку, вышла из комнаты.
Она прошла весь коридор, постучалась в каждую дверь, и везде перед ней представала одна и та же удручающая картина разрушения.
— И здесь никого... — шептала Елена, тоскливо смотря на пыльные столы с папками и выгоревшими бумагами.
У входной двери она на секунду задержалась и прислушалась к тому, что происходило в комнате, где остался Александр, а затем, безнадежно махнув рукой, стала подниматься по крутой деревянной лестнице на второй этаж, где взошедшее солнце, согревая зябкий утренний воздух, клубилось на поскрипывающих ступеньках и дощатом полу мансарды.
Елена мельком взглянула на аллею, но ничего, кроме спокойной лужи перед входом, в которой отражалось прозрачное голубое небо в идеально ровном круге высоких перистых облаков, не увидела.
Вздохнув, она поправила волосы и, раздвинув занавеску из бамбука, вошла в сумрачную комнату.
Темная пирамида мониторов усугубляла сумрак комнаты, пахло сухой пылью и прогоревшей изоляцией. Верхний ряд мониторов светился, казалось, застывшими картинками: вход в гостиницу, стоящая у тротуара машина, холл гостиницы с трех различных точек, длинные коридоры каждого этажа, аллея от гостиницы до административного здания...
На последнем мониторе в верхнем ряду ничего не было видно, кроме серого подрагивающего пятна, но постепенно резкость появилась, и Елена увидела Александра, копошащегося у взломанного сейфа: вот он что-то достал из маленького отделения сейфа, повернулся — в его руках блеснул пистолет, он тщательно осмотрел его, а затем сунул в карман и что-то крикнул: она поняла, что он зовет ее, но не отозвалась, а, смахнув пыль, села в черное вращающееся кресло и нажала одну из светящихся кнопок на пульте.

Медленно разгорелся центральный, самый большой монитор, послышались тревожные звуки музыки и рисованная объемная заставка из бегущих цифр на фоне быстро мелькающих эпизодов прошедших событий сменилась темно-серыми глазами во весь экран, превратившихся в паззловый портрет красивого улыбающегося шатена, линии между паззлами размылись, и лицо, обретя объемные очертания, белозубо улыбнулось.
— Добрый день. В эфире: экстренная служба новостей. В студии Константин Рей, — начал выпуск популярный ведущий программы новостей, сидевший за гладким черным столом на фоне ночной панорамы города. — Ошеломляющая новость, встревожившая всю интеллектуальную элиту страны. Вчера, около полуночи, после окончания предпоследнего съемочного дня, непосредственно со съемочной площадки фильма «Таинственная жизнь Елены Троянской» режиссера Виссариона Белина исчезла восходящая кинозвезда Елена Старлинская, получившая в прошлом году приз за лучшее исполнение женской роли в фильме «Старый квартал» и снявшаяся в этом году в таких нашумевших боевиках, как «Ландскнехт» и «Смерть в театре». Наш репортаж.
На экране возник холл гостиницы, где жила Елена. Толпа журналистов, толкаясь, сопровождает режиссера-постановщика, который нервно отвечает на вопросы, пытаясь книжкой режиссерского сценария закрыться от яркого света телевизионных юпитеров и вспышек блицев, и, наконец, останавливается перед камерой.
— Экстренная служба новостей. Виссарион, что вы сейчас чувствуете? — слышится вопрос журналистки, представленной на экране черным шаром микрофона с белым кубиком, на котором крупными зелеными буквами написано «ЭСН».
— Я удручен, просто раздавлен этим исчезновением и не представляю, что должен и могу предпринять в подобной ситуации. Фильм практически закончен, осталось лишь снять финальную сцену.
— Вы предполагаете, это похищение?
— Не знаю, а впрочем, я уже ничего не предполагаю. Извините, я очень устал.
Режиссер выходит из кадра, но камера провожает его почти до лифта.
Перекрывая его, в кадр входит молодая коротко стриженая блондинка с желто-зелеными глазами и блестящими малиновыми губами: «Действительно ли это похищение или банальный каприз молодой кинозвезды, покажет ближайшее время. Ася Мандолина, Сергей Кретин — «Э-эС-эН» из Старого Хутора».
Изображение журналистки переворачивается, как страница, и на экране возникает видеохроника прошлогодней церемонии награждения премией киноакадемии: на ярко освещенной сцене перед дымящимся паровозом в окружении двух молодых людей в смокингах и полуобнаженной девицы в платье-кольчуге стоит Елена в вечернем, сильно декольтированном платье из мерцающего черного шелка, поддерживая левой рукой огромный букет красных роз в перламутровом целлофановом пакете, и размахивает над головой бронзовой статуэткой крылатой богини... Но и эта страничка переворачивается и появляется затемненная телестудия: небрежно набросив ногу на ногу, Елена сидит в кресле, рядом на резной деревянной подставке стоит бронзовый канделябр с горящими свечами, а напротив нее в таком же кресле вальяжно развалился импозантный седой ведущий с небольшой испанской бородкой.
— Я — женщина! Я молода и талантлива, я люблю жизнь и заслужила право жить так, как я мечтала в юности и как мне это представляется в настоящее время, а не так, как к этому привыкли окружающие. Что касается награды, то я уверена, что это не только моя заслуга, но и режиссера Вадима Дремака, однако не мне об этом судить, я уверена в одном, что эта награда не последняя в моей творческой жизни и, может быть, не самая главная, но начало, как вы понимаете, положено.
Откинувшись к спинке кресла, актриса мило улыбнулась ведущему, и не пытающегося скрыть своего откровенно разоблачающего собеседницу взгляда.
— Боже мой, какая же я дура! — прошептала Елена и с досады прикусила нижнюю губу.
Но страничка ее интервью, расколовшись, исчезает и на экране снова возникает ведущий новостей:
— Следующая, не менее потрясающая новость. Наш специальный корреспондент Рудольф Герих сообщает.
По экрану монитора проплывает панорама унылого серо-желтого пейзажа пустынного плоскогорья, свистит ветер, и следом за свистом возникает обветренное лицо блондина с белесыми глазами, его жидкие волосы беспорядочно полощутся под напором вихря, поднимаемого маленьким красным вертолетом.
— Как нам сообщили официальные представители штаба Военно-воздушных сил, вчера ранним утром на авиабазе «Катрен-47» потерпел катастрофу новый истребитель-бомбардировщик А-13, более известный как «Тайфун-13», способный нести на своем борту ядерное оружие. Однако, как заявили те же официальные представители, полет был учебно-испытательным, и на самолете не было ядерного оружия. Пилот и участвовавший в полете известный ученый Александр Набоков, по всей вероятности, погибли, однако данные уточняются. Создана правительственная комиссия. Рудольф Герих и Арнольд Небрат, авиабаза «Катрен-47», специально для Э-эС-эН.
На экране появляется бледная техническая видеозапись старта нового самолета, внизу стремительно мелькают цифры таймкода, автоматическая камера скользит по желтому, в коричневых разводах, фюзеляжу самолета и останавливается на прозрачном колпаке кабины с неподвижным, словно манекен, пилотом (Елена охнула, узнав в нем Александра). Истребитель срывается с места и, грузно просев, скрывается в небе, а камера, подрагивая от вибрации и грохота, показывает, как закрываются створки стартовой площадки, в темной сужающейся щели которой растворяются три человека в одинаковых коричнево-желтых комбинезонах. Один из них, без шлема, оборачивается, и телекамера наезжает на него. Видеозапись обрывается, и по экрану летит заставка программы новостей.
— Стоп! Отмотай чуть назад.
— Как ты меня напугал! — снова охнула девушка. — Ты давно здесь? — но не получив ответа, сердито сказала. — Я не знаю, как это сделать. В конце концов, ты — ученый, а я...
— Не злись, будь умницей. — Он поцеловал ее в щеку и быстро пробежал пальцами по кнопкам пульта: створки стартовой раздвинулись, истребитель, неуклюже кувыркаясь, вернулся из неба на стартовую площадку и застыл на исходной позиции, пожирая пламя черными соплами. — Так, это здесь. Смотри, пожалуйста, внимательно.
И снова перед ее глазами возникла кабина истребителя, похожего на птеродактиля, в которой сидел летчик, точная копия ученого, затем самолет сорвался с места и исчез в небе, каменные створки горного аэродрома начали медленно закрываться, и, когда телекамера наехала на обернувшегося человека в комбинезоне, Александр остановил запись.
— Кто это? Угадай с третьего раза, — подмигнул он и отвернулся, почесывая ухо. — Итак, вариант первый.
— Так это же ты?! — отрывая взгляд от экрана, изумленно воскликнула девушка. — Но здесь-то ты как оказался?!
— Все до безобразия просто: они посадили в самолет мой манекен, сделанный для беспилотных полетов. Однако вы прокололись, ваше превосходительство, не учли, что я очень люблю искусство кино и всегда стремлюсь попасть в кадр! Переключи на другой канал, смотреть противно! Мерзость!
— Что происходит? — переключив центральный монитор на другой канал, спросила потрясенная увиденным и услышанным Елена, но он продолжал стоять к ней спиной, тогда она встала и ударила его маленьким кулачком по плечу. — Ты объяснишь, в конце концов, что с нами происходит?
— Это неинтересно, совсем неинтересно, — не оборачиваясь, тихо сказал он и вдруг резко повернулся, взял в подрагивающие ладони ее горящее гневной растерянностью лицо, посмотрел в бездонные глаза и стал покрывать поцелуями лицо, шею, плечи. — Боже мой, как я тебя люблю! Когда я увидел тебя в «Старом квартале», то сразу же понял, что ты именно та женщина, которую я искал и ждал всю жизнь. Прости, наверное, я говорю банальные вещи, но я всего лишь ученый, который хотел понять вселенную, если хочешь, эмоционально понять, потому что без эмоций наука очень скучное и, наверное, никому не нужное занятие.
— Почему ты ничего не придумаешь?
— Еще вчера вечером, когда ты уехала, я с величайшим облегчением думал о самоубийстве, разумеется, с минимумом болезненных ощущений.
— А я? Как же я? Ты обо мне подумал?
— Нет. Я уже говорил тебе, что из меня не получился вселенский режиссер, и потому не мне вмешиваться в твой спектакль. Сама все обдумай, реши и поступи, как решила.
— Ты ведь не о смерти говоришь?
— Смерть не самое страшное, по сравнению с жизнью, испытание, но мы почему-то предпочитаем жизнь. — Александр вдруг сорвался на крик. — Нет, я не хочу, чтобы ты погибла!
И они замерли в тесном объятьи.
А в это время на экране замелькали в сопровождении тревожно-трагической музыки документальные кадры: сваленные в глубокий овраг искореженные машины «Скорой помощи», многоэтажные дома с разбитыми пыльными окнами, безлюдный холл то ли гостиницы, то ли пансионата с перевернутой мебелью, пустынное шоссе, перегороженное полосатыми заграждениями и кольцами колючей проволоки, пост автоинспекции, бредущие по лесу люди в серебристых комбинезонах с квадратными стеклами вместо лиц, черный оплавленный бетон растрескавшейся стены...
Внезапно музыка на пронзительной ноте оборвалась, и на экране застыл стоп-кадр: пустые детские качели, но через мгновение этот стоп-кадр рассыпался на мелкие, закружившиеся в вихре кусочки, и действие перенеслось павильон телестудии, где за большим треугольным столом в окружении рельефных декораций, изображающих математические, физические и химические формулы, сидели четверо солидных мужчин: трое из них в темных костюмах, а четвертый в военном мундире мышиного цвета с блестящими генеральскими погонами.
— Ваши комментарии к увиденному, коллеги, — отрывисто, но мягко сказал сидящий во главе стола лысоватый ведущий, мужчина лет шестидесяти, с пухлыми губами и круглыми, чуть навыкате глазами.
— Что и говорить, ужасно! — сокрушенно покачал головой сидевший слева от ведущего ученый, снял темные очки и стал протирать их замшевой салфеткой.
— А вот и вы, ваше превосходительство, — увидев крупным планом лицо ученого, воскликнул Александр. — Да, это было бы смешно, если бы не было так грустно.
— Никто из нас не забывает о той человеческой трагедии, — откашлявшись, начал военный, — которая произошла... Но давайте рассуждать здраво, — надеюсь, коллеги будут со мной солидарны, — и ответим на один очень простой вопрос. Смогли бы мы в обозримом будущем создать такую громадную научную лабораторию, какой в настоящий момент является Зона, да к тому же в естественных условиях? Нет, и еще раз нет. Теперь, получив, практически бесплатно, этот полигон, мы можем проводить долгосрочные эксперименты с минимальными на то затратами, а природа, в свою очередь, будет вносить в эти эксперименты те элементы, которые мы никогда не сможем смоделировать в лабораторных условиях.
— Извините, коллега, за мой, как вам может показаться, некорректный вопрос, — склонив голову к плечу, откликнулся ведущий на монолог военного, — но не думаете ли вы, что такой подход к проблемам науки и жизни является слишком рациональным и даже, если говорить более жестко, безнравственным?
— О чем они говорят? Я не понимаю, — умоляюще вглядываясь в заблестевшие, чуть прищуренные глаза Александра, спросила Елена.
— Зато я понимаю, — глухо проскрежетал он, достал из кармана пистолет и спокойно выстрелил в монитор, потом, так же спокойно, спрятал пистолет в карман и крепко обнял Елену за талию. — Идем отсюда.
Они сбежали по лестнице, но на выходе Александр неожиданно, вместо того чтобы побыстрее убраться из этого заплесневелого дома, увлек девушку на лестницу, спускающуюся в подвал.
В мрачном шестиугольном холле серого каменного подземелья тускло горели, как бы догорая, электрические светильники, вделанные в стену, а в одной из его граней, у маленькой стойки бара, была видна черная дверь с мерцающей вывеской «Волшебная комната. Аттракцион».
— Зачем ты привел меня сюда? Здесь сыро. И страшно!..
— В древние времена в подземельях всегда можно было найти потайной ход, ведущий на свободу или к несметным сокровищам. В отличие от нас, древние любили и умели жить весело. Рискнем?
— Угу, — обреченно кивнула Елена.

Неуклюжая массивная дверь не сразу поддалась Александру, но после третьего удара ногой все же открылась.
В раскрывшемся проеме зияла непроглядная мгла, нежно перезванивающаяся колокольчиками.
Искоса поглядывая друг на друга, Елена и Александр стояли и не решались переступить порог этой тьмы, он крепко сжимал и разжимал ее руку, нервно перебирая тонкие пальцы, но она не чувствовала боли, а лишь, затаив дыхание, облизывала губы.
Когда Александр все же решился и сделал неуверенный шажок вперед, прогремел оглушительный гонг, и в комнате круговым шлейфом зажглись, потрескивая, разноцветные лампочки.
Вздрогнув от внезапного всплеска звука и света, Елена и Александр отпрянули, но спустя мгновение, переглянувшись, все же вошли в круглую комнату с низким куполообразным потолком и стенами, обитыми лиловым шелком: по всей окружности комнаты, как в картинной галерее, висели в резных золоченых рамах зеркала различной, подчас самой невероятной формы.
Словно завороженные, они брели по кругу: от овального к прямоугольному зеркалу, растягивающему их взволнованные лица, от прямоугольного к треугольному, а от того к скрученному в спираль. Искаженные отражения не вызывали у них ни смеха, ни улыбки, скорее, они пытались понять, кто они такие, зачем оказались в этом угрюмом подвале, и живы ли они вообще, может быть, перед ними возникают лишь отражения их телесных оболочек, а души давно отлетели в другие пространства...
И когда они оказались у обыкновенного зеркала, Елена невольно вскрикнула, увидев свое осунувшееся лицо с растрепанными волосами, размазанной по щекам тушью и ошалевшими, полными животного ужаса глазами, и перевела взгляд на Александра, тот выглядел не лучше: распущенный галстук висел на истончившейся шее, в глубине почти черных кругов лихорадочно горели глаза, а волосы торчали в разные стороны.
— Боже мой! Во что я превратилась! Мы летим в бездну! — прошептала девушка пересохшими губами. — Неужели ты не понимаешь?!
— Все было бы действительно так, — попробовал улыбнуться он, — если бы не подарок одного легендарного персонажа.
— Какой еще подарок?
— Подарок Люцифера. Слышала о таком?
— Прекрати говорить загадками.
— И не собирался. Зеркало, согласно древним легендам Востока, считается подарком Люцифера. Когда, возгордившись, он порвал связь с Космической Иерархией, то неожиданно встал перед проблемой: как окончательно завоевать Землю. Он знал, что, если человек долгое время находится в одиночестве, то у него прозревает дух, и он устремляется к Богу, поэтому падший ангел прибегнул к неотразимому оружию: он решил воспользоваться страстями человеческими для того чтобы навечно приковать мятежный дух человека к Земле, и подарил ему зеркало... С того рокового момента человек перестал быть один: он смотрит в зеркало, разговаривает с ним, любуется собой... И никакого полета.
— «Идет направо — песнь заводит, налево — сказку говорит»...
— «Там чудеса: там леший бродит»...
— Кот-баюн! Сказочник! Ты предложи что-нибудь действительно стоящее, а главное, реальное!
— Реальное?! А что это такое?
— Приехали! Может, ты и впрямь погиб в авиакатастрофе? Просвети дурочку.
Обняв Елену за плечи, Александр пристально посмотрел в ее глаза и подвел к серебряному зеркалу в черной квадратной раме на противоположной стене.
— Его здесь раньше не было... — не в силах оторвать взгляда от темной поверхности зеркала пролепетала она, чувствуя, как у нее подгибаются ноги.
— Реальность — это только то, о чем мы думаем и что хотим непосредственно ощущать. Все зависит исключительно от нашего желания, а ты так просто, без усилий уподобляешься тем, кто создал и ведет к краху нашу цивилизац... Прости, наше обезьянье царство! Моя трагедия, да нет, это слишком громко сказано, мое несчастье заключается в том, что я — созерцатель, а отнюдь не сказочник... — Он вдруг оборвал фразу, заметив, как в зеркале, задрожав, растворились их чуть вытянутые силуэты. — Смотри! смотри...
В узкой комнате без окон, обитой черным шелком, спиной к ним, за маленьким черным полированным столиком с оплывшей свечой в подсвечнике из темно-зеленого стекла, сидел согбенный человек в сиреневом балахоне с длинными космами пепельных волос: он что-то писал, и белые листы, кружась, ложились один за другим на пол. Но вот он встал, повернулся, и его худое лицо с запавшими под огромный крутой лоб серыми глазами расплылось в мучительной улыбке. Он раздернул черные занавески, за которыми они увидели кровать, покрытую черным шелком, и всю эту мрачноватую картину озарял опаловый фонарик, висевший под потолком, на дне громадного черного зонта, похожего на распростершую перепончатые крылья хищную птицу.
Этот человек то появлялся, то исчезал за темно-зеленой ширмой с черными огнедышащими драконами, а вместе с его явлениями вокруг черного ложа выстраивался магический круг: первой легла на шелк круглая, отполированная металлическая пластинка, затем розовая раковина и старинная лира, следом он поставил на столик вазу с цветами и серебряную чашу с фруктами, и, наконец, положил на черный мерцающий покров белую шелковую рубашку с тонким сиреневым орнаментом вокруг горловины.
Вдруг он остановился, на мгновение прислушался к нарастающему грохоту волн, бьющихся о каменный берег, взмахнул, словно крыльями, руками и растаял во мгле.
Казалось, что это странное видение бесследно исчезло, но неожиданно завибрировало соседнее шестиугольное зеркало, и Александр, прижав к себе Елену, осторожно перешел с ней к ожившему зеркалу.

По полутемному залу уютного театра с небольшим амфитеатром пролетела черная развевающаяся тень, и, как по волшебному мановению, на маленькой сцене загорелся круг свечей, в центре которого стояло старинное кресло, обитое фиолетовым бархатом.
В замирающем вздохе изумления невидимых зрителей на сцену неуверенно поднялся человек в сиреневом балахоне с огромным лбом и длинными космами пепельных волос.
Он остановился перед огненным кругом, обернулся к зрителям, и его рот, как бы отдельно, растянулся в улыбку, похожую на гримасу.
— Опять он, — прошептала Елена.
— В молодости я боялся заразить людей своей чудовищной неполноценностью... — глухо сказал грустный человек на сцене. — Я никогда не был ни знаменит, ни уважаем, но я к этому и не стремился... Я искал как найти, как натолкнуться на самого себя, ибо только это может спасти человека от страха смерти, порожденного омерзительным стремлением к внешнему благополучию!
Он закрыл лицо иссохшими ладонями и замолк, но вдруг резко развел руки и взлетел над огненным кругом, три раза обернулся вокруг себя и мягко опустился в кресло.
— Я думаю, что вы имеете право ждать от меня чего-то большего, чем крик бессилия или молчания, но без жестокости, лежащей в основе нашего бытия, невозможно прийти к истинному пути и обрести внутренний покой и свет, как невозможно создать в театре спектакль, не чувствуя, что истинное существование человеческого духа лежит вне пределов нашей грубой реальности, и только столкновения этих двух реальностей — духа и жизни, может привести к полному осознанию необходимости жестокости, как главной движущей силы неистовой борьбы человека с парализующим все его устремления страхом смерти.
И снова молчание.
В густой тишине сверкнули его выпуклые глаза, ноздри расширились, и по затаившему дыхание зрительному залу закружился его надтреснутый голос.

Голосами водопадов бездна бездну призывает
Тень окутанная прахом незаметно оживает
Шевелящейся химерой из чернеющего лона
И пространство разрывает звуком траурного стона

Вновь на пламени мгновений ледяная вечность тает
Воскресающий из пепла тень свою приобретает
Он уже неотвратимо подымается из праха
И обломки мирозданья погружает в море страха...

Словно поперхнувшись собственным голосом, он упал на колени и, уперевшись кулаками в сцену, хрипло зашептал:
— Человек никогда не обретет себя заново, если не сможет почувствовать неразрывную связь с той реальностью, где властвуют истинные законы бытия, а театр не выполнит своего предназначения, если не создаст для зрителя таких завораживающих сновидений, которые уничтожат пелену страха и разрушат те ужасные химеры, которые преследуют человека на его кратком земном пути.
Неожиданно вокруг сцены заколыхалась неведомо откуда появившаяся бесформенная фосфоресцирующая масса с горящими глазами.
Постепенно эта масса превратилась в почти осязаемую толпу самых разнообразных существ: одни — полупрозрачные, со спокойными и строгими лицами, закутанные в белые туники, витали над огненным кругом; другие — тяжелые, с серыми и черными рожами и злобными, пронзающими плоть взглядами, одетые в древние, средневековые и современные костюмы, а некоторые совершенно голые с кровоточащими ранами и язвами плотным кольцом окружили поверженного на колени и пытались дотянуться до него своими скрюченными руками, но они не могли переступить огненную черту, и тогда эта омерзительная толпа, раскрутившись спиралью вокруг продолжавшего бормотать свои стихи человека в сиреневом балахоне, перешагнула зеркальную грань, и со всех сторон в пораженных видениями и задыхающихся от невыразимой смеси приятных полевых ароматов и запаха разложения посетителей «волшебной комнаты», так опрометчиво вторгшихся в таинственный мир отражений, полетели лучи красного, дымчато-серого и черного света.
Александр еще сильнее прижал к себе Елену и стал медленно отступать к выходу.
Из хаотично вращающейся вокруг них массы отделились шесть обнаженных, размалеванных девиц и в неистовом танце живота и бедер приблизились к Александру, пытаясь разъединить его с теряющей сознание Еленой, но он, придерживая ее левой рукой за талию, вдруг инстинктивно поднял правую руку и перекрестил неумолимо надвигающуюся вакханалию.
Оглушительный взрыв потряс комнату, и вынырнувший из черно-белых клубов дыма огненный шар, переливаясь всеми цветами радуги, пролетел над опрокинутыми взрывом Еленой и Александром и исчез в темном проеме входной двери, выбитой взрывной волной.
Оглушенная взрывом девушка, вскочив на ноги, завыла от ужаса и бросилась прочь из комнаты, случайно ударив каблуком по голове своего лежащего спутника, который, поднявшись, обвел мутным взглядом обуглившуюся комнату и, растирая ушиб, последовал, пошатываясь, за ней.

Александр догнал Елену, когда та, потеряв дыхание, упала на газон у гостиницы.
— Не бойся, ничего не бойся, — прошептал он, поднял ее на руки, отнес в холл, осторожно усадил в кресло напротив мозаичной стены под пыльным фикусом, встал на колени и, нежно гладя по руке, стал что-то беззвучно нашептывать.
Спустя некоторое время они впали в тревожное забытье, из которого их вывел сокрушительный удар резиновой дубинкой по голове Александра.
— Странное место, да? — спросил ошеломленную Елену незаметно подкравшийся к ним портье и, оттащив потерявшего сознание ученого, протянул ей молочно-белую руку с тонкими вибрирующими пальцами, заулыбавшись во всю ширину своего подкрашенного рта, обнажив желтые зубы, неровно втиснутые в розовые десны с белым налетом. — Разрешите представиться: «Сторож».
— Какой сторож? — поднимаясь, похолодела Елена.
— Обыкновенный сторож, который очень любит сердца и нежное мясо молоденьких девушек, особенно кинозвезд, — продолжая улыбаться, спокойно ответил портье и наклонился над Александром, чтобы вынуть из-за пояса пистолет, но тут же получил удар вазой по голове.
Елена посмотрела на лежавших в осколках зеленовато-голубого фарфора, запорошенных осенними листьями и сухими травами мужчин, судорожно всхлипнула и попыталась сбросить «сторожа» с дернувшего головой друга, но портье оказался тяжелым, застывшем в улыбке монстром.
Она приложила два пальца к сонной артерии — нет, он не умер, просто оцепенел.
Теплые руки коснулись лица Александра, он открыл глаза и, держась одной рукой за затылок, сел, посмотрел сначала на «сторожа», потом на Елену, стоящую на коленях, тряхнул головой и, поморщившись от боли, вдруг спросил: «Вы кто?»
— Господи, что с тобой?
— Ничего, я пошутил, — увидев мелькнувший в глазах отшатнувшейся девушки страх, улыбнулся он и кивнул на лежавшего портье. — Это кто?
— Пожиратель сердец!
— А-а, тот самый, с рынка... — протянул, поднимаясь, Александр. — Может, и нам отведать человечинки? Как ты на это смотришь? А то я безумно хочу жрать.
— Хватит издеваться! — стервенея, крикнула Елена и, вскочив, влепила ему пощечину, но вдруг ноги ее подогнулись, и она бессильно опустилась на журнальный столик. — Что нам делать? Паралич какой-то.
— Ты права, надо что-то придумать, — потирая щеку, тихо сказал Александр. — В противном случае, следующей жертвой твоей необузданной страсти к разрушению буду уже я. — И через мгновение захлопал ладоши. — Все гениальное: просто или все простое — гениально, мы сделаем небольшой презент его превосходительству, поздравим его с днем падшего ангела. Иди, открой все двери.
Обреченно взглянув на спутника, девушка послушно направилась к выходу.
— Тяжелый дьявол! — переводя дыхание, сказал Александр, вытащив «сторожа» на ступеньки гостиницы.
Елена помогла ему положить свою жертву на мраморный парапет лестницы и, когда Александр сбежал на тротуар, отпустила воротник смокинга и, брезгливо фыркнув, вытерла руки об рыжую елочку.
Покачивая головой, «сторож» сполз по гладкой поверхности, но Александр не сумел поймать его, и тот, разбросав ноги, сел на асфальт и, пробурчав что-то невнятное, остекленевшим взглядом уставился на суетящегося вокруг него ученого.
Елена стояла, прислонившись к холодному стеклу двери, и наблюдала, как Александр, с трудом взвалив на плечо «сторожа», открыл дверь машины и усадил того на переднее сиденье, затем быстро прыгнул за руль, лихо развернулся и, чуть притормозив у входа, крикнул: «Я скоро!»
Весь путь до слепого поворота, за которым начинался прямой пологий спуск к кордону, Александр напряженно вглядывался в мглистый сумрак леса, изредка оборачивался назад, успевая при этом боковым зрением следить за своим пассажиром, от которого можно было ожидать всяких сюрпризов.
Машина миновала поворот, и впереди появились заграждения из колючей проволоки.
Аккуратно прижав машину к обочине, Александр перетащил «сторожа» на свое место, а сам, сев на соседнее и придерживая руль медленно катящейся под уклон машины, вынул дроссельную заслонку, включил первую скорость, выровнял машину так, чтобы та шла по воображаемой осевой линии дороги и выпрыгнул, но ноги его заплелись, и он свалился в кювет.
В разлетающемся по лесу вое сирены перед машиной фонтанчиками вскипела предупредительная очередь, вторая разорвала капот, третья ударила в бензобак, и во взметнувшемся столбе огня и грохоте разлетающихся по дороге обломков машины, наступила смерть «Сторожа».
— Прямой дорогой в преисподнюю, прости Господи, — пробормотал Александр и, чуть прихрамывая, скрылся в лесу.
А в это время в холле гостиницы, напевая сентиментальную песенку о любви, Елена, прикрыв глаза, кружилась, интуитивно избегая препятствий, в причудливом сомнамбулическом танце.
Вдруг под ее ногами звякнул осколок разбитой вазы, она открыла глаза и замерла, увидев на полу рядом с ножкой кресла блестящий пистолет.
Елена подняла его и нежно погладила.
— Холодная... — замирая, проговорила она и неожиданно грозно крикнула. — Ах, вы не верите?! Да? Так получите пулю, сэр!
Держа пистолет двумя руками, актриса запрыгала по холлу и, прячась за креслами, вела перестрелку с воображаемым противником, но через несколько мгновений «его пуля» все же настигла ее.
Качнувшись на каблуках, она рухнула в кресло и тут заметила доведенные до бешенства ее игрой сине-фиолетовые глаза телекамер.
Последовали один за другим три выстрела.
Со звоном посыпались на пол блестящие осколки разбитых объективов.
Яркие голубые вспышки с треском пробежали по проводам.
Ослепшие камеры задергались и поникли.
— Это вам за меня, господа хорошие! — размахивая пистолетом, крикнула она и побежала к озеру, не заметив идущего по дороге Александра.

Он бросился ей наперерез, но расстояние было слишком велико, и вбежавшая на мостки Елена, раскинув руки, взмыла в небо и полетела, паря на волнах тугого воздуха, но вдруг, промелькнув тенью по маленькому островку в центре озера, девушка сложила руки и исчезла под сверкающей водой.
Не раздумывая, Александр прыгнул в фонтан брызг, поднятых ее падением, и погрузился, оставляя за собой шлейф блестящих пузырьков, в золотистую воду, пронизанную мутными лучами заходящего солнца.
Окутанный оранжевым ореолом, Александр, расталкивая ногами воду, вышел на пустынный песчаный берег лесистого островка, неся на руках сжавшуюся в комок Елену, но не успел он пройти и двух шагов, как она спрыгнула и пошла к лесу.
— Уйди! Оставь меня! Уйди! — не оборачиваясь, отрывисто выкрикивала она.
Он пожал плечами, стер с лица воду, обернулся на багровеющее солнце, тоскливо посмотрел на неподвижные верхушки сосен и на некотором отдалении побрел за Еленой.
На берегу небольшого пруда она вдруг резко развернулась и подошла вплотную к Александру.
— Ненавижу тебя! Ты, и только ты втянул меня в этот кошмар! Душегуб! — И ударила его кулаком в грудь.
— Чужая душа потемки, это точно... — мотнул он головой и обнял ее, гладя по мокрым волосам.
— У тебя нет характера, я могу делать с тобой все, что угодно: и взбесить, и успокоить. Будь же ты, в конце концов, мужчиной. — Елена вывернулась из объятий. — Я бы такую женщину изрезала на мелкие кусочки! Мне холодно, отвернись.
Она сняла платье и стала выжимать его, а он, стоя у самой воды, мельком взглянул на ее скрюченную фигуру, медленно стащил с себя пиджак и, выдержав небольшую паузу, сказал:
— Наверное, ты права, я всего лишь преступник, который пренебрег интересами государства, потому что считал, что интересы людей... Ладно, не хочу даже об этом вспоминать.
Выжав платье, девушка надела его и села на мохнатую кочку, обхватив колени руками, а он, глядя на спокойную непроницаемую воду, продолжил свои размышления, выжимая пиджак.
— Интересы государства, наука... Сейчас принято считать, что наука и есть человеческое знание... А вообще-то, по совести говоря, вещи это абсолютно разные. Никакого действительного знания наука не дает, все крупные ученые в конце жизни приходили к этому убеждению. Наука — всего лишь отражение мира, окружающего нас... а отражение может быть и кривым. Безусловно, все это, конечно, полезно, но к истинному знанию не имеет никакого отношения.
— Ты даже здесь претендуешь на исключительность?!
— Только в той мере, в какой на нее претендуют все остальные. Я всегда стремился жить в согласии со своими душевными порывами, если хочешь, принципами, а не соответствовать внешним проявлениям нашего, так называемого цивилизованного общества.
— Боже, какая тоска, хоть бы затмение случилось!
— Взгляни на небо!
Елена вздрогнула и подняла глаза: в центре замкнутого и неподвижного круга высоких перистых облаков в лучах скатывающегося за лес солнца бледнела желтая луна.
— Прекрасное небо.
— Оно совершенно?
— Глупый вопрос. Естественно. Небо всегда совершенно.
— Ты хочешь сказать, несмотря на то, что небо меняется каждую секунду — оно всегда прекрасно? — бросив пиджак к ее ногам, улыбнулся Александр.
— Да!
— И пруд прекрасен, и лес прекрасен, и воздух чист и прекрасен, и ты прекрасна, но все это тоже меняется. Если бы прекрасное все было неподвижным, то рай наверняка был бы болотом.
И, словно не замечая, что в пруду была вода, он отошел от берега на несколько метров. Это выглядело так, будто пруд был лишь миражом, родившимся в жаркий полдень над каменной твердыней.
Александр крепко стоял на поверхности, и вода даже не заливала его ботинки.
Так же легко он вернулся к берегу, но в тот момент, когда его ноги вступили на берег, он начал погружаться в него и, сделав несколько шагов, ушел по плечи в землю.
— А наука, к сожалению, оперирует постоянными величинами, — сказала говорящая голова у ног Елены и, улыбнувшись, подмигнула, а через мгновение Александр, как ни в чем не бывало, лежал рядом с ней.
— Как мы будем жить? У нас же нет ничего общего, — положив голову на его грудь, проговорила она.
Кусты за их спиной на миг раздвинулись и тут же сомкнулись, но они этого не заметили — они медленно растворялись в призрачном мире сна.
— Ты спрашиваешь, что я чувствую? И любовь, и отвращение, — глубоко вздохнув, успела прошептать Елена.
Огромный голубой купол затянулся дымно-кружевной пеленой уходящего дня, и над прудом застыли долгие сиреневые сумерки.

Елена открыла глаза и, приподнявшись, огляделась: Александр спокойно спал, подложив левую руку под голову.
Осторожно, чтобы не разбудить его, она сняла его руку с талии, села, поеживаясь, и, зевнув, замерла от внезапно возникшего видения: в зеркально-гладкой воде пруда отражались круто выгнутый мост и мерцающие огни факелов.
Елена протерла глаза и снова посмотрела на пруд.
Тяжело ступая по сырому желтому песку, на мост тремя ровными рядами, по четыре человека в каждом, стали подниматься, бряцая оружием, факельщики в разноцветных камзолах с едва различимыми в переливающемся свете бородатыми лицами.
Где-то в конце вступившей на мост процессии залаяли от сдерживаемого нетерпения и восторга собаки.
Факельщиков сменили обнаженные по пояс, темнокожие носильщики в широких шелковых шальварах, с разрисованными лицами и черными волосами, перехваченными медными обручами, которые несли золоченные носилки с огромным лотосом.
В плывущих отблесках факелов подрагивали от напряжения их рельефные тела — бронзовые диски грудных мышц, выпуклые прямоугольники мышц живота, шарообразные бицепсы...
На носилках, среди нежно розовеющих лепестков лотоса, сидел, скрестив ноги, маленький человечек в высоком красном тюрбане со сморщенным, но добродушным лицом, постоянно воздевая к небу сложенные на груди руки.
С появлением носилок из сумерек возникло пронзительное пение ситары в сопровождении редких ударов таблы, бликующих по воде.
Следом за мерно покачивающимися носилками, появилась шестерка белых лошадей с черными султанами на головах, черными шорами и форейтором в длинном голубом камзоле, расшитом блестками, черной треуголке с красной восьмиконечной кокардой, перечеркнутой бриллиантовой стрелкой, и тонким хлыстом в облитой белой перчаткой руке.
В нестройном цокоте копыт мимо Елены проплыли черные ремни упряжи на лоснящихся крупах лошадей, сменившиеся резными позолоченными узорами кареты с гербом: на небесно-голубом фоне стоящий на задних лапах золотой лев, скрещенные мечи и парящий над короной льва голубь, держащий в клюве золотую лилию.
Она заглянула сквозь дымчатые стекла в темную глубину кареты и увидела прозрачно-синюю ночь с взошедшей луной и себя в бриллиантовой диадеме, малиновом бархатном платье и горностаевой мантии на обнаженных плечах.
Процессия, замыкаемая дюжиной лязгающих доспехами рыцарей в шлемах с опущенными забралами и длинными полосатыми копьями с разноцветными флажками, спустилась с моста и через небольшую долину направилась к сверкающей в лунном свете громаде замка.
Словно вернувшись из минутного забытья, Елена поправила мантию и посмотрела в окно кареты — перед ней расстилался мрачный пейзаж: хаотическое нагромождение огромных глыб, мертвые корявые деревья, высокие каменные кресты и залитая холодным лунным светом, извилистая песчаная дорога, упирающаяся в решетку ворот замка.
Загремели цепи опускающегося моста, решетка медленно поднялась, и процессия растворилась в мерцающем жерле ворот.
Миновав сумрачный сырой двор, вереница факелов вползла в большой гулкий зал с шестью широкими и высокими окнами, зашторенными тяжелыми гардинами с золотым шитьем, и бронзовым троном под бархатным малиновым балдахином во главе длинного стола, заставленного серебряными блюдами, кувшинами с вином в пухлой паутине, хрустальными вазами с шершавыми ананасами, краснобокими яблоками, оранжевыми сочными персиками и гроздьями черного винограда.
Слуги в зеленых ливреях с серебряными обшлагами и белых напудренных париках расставили по столу горящие канделябры и, раскланиваясь, стали приглашать гостей в зал...
И поток черных фраков, декольтированных, усыпанных бриллиантами плечей, безукоризненных лысин, усов, бород и проборов, многозвездных погон на мышиных, черных и зеленых мундирах с позвякивающими орденами на выпяченных грудных клетках растекся по залу.
Среди этой глухо рокочущей массы замелькали серебряные овалы подносов с высокими ажурными бокалами на тонких ножках, наполненными красным, розовым и золотистым вином.
Вдруг вспыхнули мощные юпитеры, и к четверке ученых из популярной программы, споривших в телестудии о приоритетах современной науки, расположившейся неподалеку от трона, лавируя между гостями, подскочил ведущий программы новостей в черных кожаных джинсах и коричневой замшевой куртке.
— Добрый вечер, Константин Рей, «Экстренная служба новостей», — сверкнув улыбкой, сказал он в микрофон, развернулся вполоборота к подоспевшему оператору, и обратился к приосанившемуся генералу. — Генерал! По нашим данным в зоне катастрофы проводятся эксперименты на людях? Например, говорят, что туда забрасываются уголовники, приговоренные к смертной казни. Ваш комментарий.
— Слухи! Грязные слухи! — багровея, возмутился военный, но осекся и, натужно кашлянув, продолжил: — Досужие слухи, порождаемые и распространяемые недобросовестными журналистами и псевдоучеными, стремящимися во что бы ни стало сделать себе скандальный капитал на трагедии, постигшей наше государство. Полигон, то есть я хотел сказать Зона, строго охраняется, и туда невозможно попасть без разрешения специальной комиссии нашего министерства.
На помощь едва сдерживающему себя генералу пришел профессор — ведущий научной программы, за спиной которого, безучастно, но прислушиваясь, стоял усталый профессор, устроивший охоту на Набокова.
Микрофон телекомментатора новостей перелетел к ведущему программы.
— Я думаю, что мой коллега из военного ведомства абсолютно искренен в своем негодовании: кроме того, что Зона хорошо охраняется, проводить эксперименты на людях, мне кажется, безнравственно, и истинный ученый никогда на это не пойдет. К тому же, помимо комиссий Академии наук и военного министерства, существует парламентская комиссия, которая постоянно следит за развитием обстановки в зоне катастрофы.
В беседу попытался вступить третий, беспрерывно взмахивающий руками и строящий непроизвольные гримасы участник передачи — странный профессор с большим прямым лбом и коротким ежиком крашенных хной волос.
— Тем не менее, — начал он, заталкивая под черный пуловер торчащий воротник цветастой рубашки, — в Зоне наблюдаются поразительные эффекты...
Но в этом момент юпитеры погасли, и ведущий новостей, коротко извинившись, отошел от ученых, в поисках новой жертвы для интервью.
С противоположной стороны стола, у трона, с бокалом кроваво-красного вина стоял высокий худощавый мужчина в смокинге с выбеленным пудрой лицом, подведенными глазами и лилово очерченными губами и разговаривал с миленькой, похожей на котенка, блондинкой, не отрывая плотоядного взгляда от ее тонкой шеи. За ним, в проеме между окнами, в кресле молчаливо сидел средних лет мужчина в строгом сером костюме с остановившимся взглядом серо-зеленых глаз и прямой челкой густых черных волос, закрывающей узкий лоб, а рядом с ним, беспорядочно размахивая руками, стояли две растрепанные полногрудые женщины с круглыми животами, выпирающими из-под одинаковых розовых платьев, едва прикрывающих круглые колени в наплывах жира.
Вдруг толпа приглашенных разом смолкла и расступилась, устремив свои взгляды на входную дверь: двое слуг, поставив на стол подносы, мелкими шажками подбежали к ней и в глубоком поклоне распахнули створки.
На пороге появился мажордом в голубой ливрее, шитой золотом, и алой атласной лентой через плечо, он окинул невидящим взором зал, шумно набрал в грудь воздух и неожиданно сиплым голосом провозгласил:
— Ее величество, королева Аквитании, герцогиня Сэкрифайс, баронесса де Сент-Хантор, Елена Элеонора.
В зал вошла Елена в диадеме и черном шелковом платье с алым крестом, в перекрестии которого поблескивала небольшая серебряная брошь — человеческий череп.
Вспыхнули юпитеры.
Ведущий теленовостей разорвал плотный круг бурно аплодирующих гостей и, поцеловав актрисе руку, задал вопрос, утонувший в восторженном гвалте.
— Да, я заканчиваю сниматься в новом фильме моего любимого кинорежиссера Виссариона Белина, с которым давно мечтала поработать. Я играю в фильме главную женскую роль — королеву Аквитании Елену Элеонору. Роль очень сложная, но безумно интересная, однако о результатах этой работы говорить пока преждевременно, впереди монтаж, спецэффекты, запись музыки, рекламная компания и только потом премьера.
— А как же все-таки будет называться этот фильм? Ходят упорные слухи о том, что съемочную группу в процессе работы над фильмом преследовали разного рода неприятности, если так можно выразиться.
— Мы, люди искусства, как известно, люди суеверные, и в силу того, что действительно во время съемок в группе происходили не совсем обычные явления, уж не взыщите, я назову вам только рабочее название фильма: «Тайная жизнь Елены Троянской», и плюньте три раза через плечо.
Окружающие с воодушевлением откликнулись на просьбу кинозвезды.
— И все-таки, из источников близких к режиссеру мне стало известно, что фильм будет называться «Театр жестокости». Как вы прокомментируете эту информацию?
— Все может быть. Но я посоветовала бы вам обратиться с этим вопросом непосредственно к режиссеру.
— И последний вопрос. Да нет, не вопрос, а нижайшая просьба: Елена, вы что-нибудь исполните? — умоляюще глядя на актрису, попросил журналист, и к нему нестройными возгласами: «Да!», «Да-да!» присоединились все гости.
— Хорошо. Я прочту вам небольшое стихотворение из моего нового моноспектакля «И падает звезда», —снисходительно улыбнулась Елена и обратилась к интервьюеру. — Константин, помогите мне.
— Отключи мой микрофон и снимай все, без пауз, — быстро сказал Рей своему оператору, засунул ему под ремень микрофон и повернулся к актрисе. — Я весь в вашем распоряжении.
Елена молча указала на стул и, когда журналист отодвинул его от стола, подала ему руку, легко вспорхнула сначала на стул, потом на стол и, искусно лавируя между вазами и кувшинами, встала у трона.
— Свечу!
Константин Рей выхватил из ближайшего канделябра свечу и подал его актрисе.
Она отвернулась от смолкнувших в ожидании гостей, а затем, резко раскинув руки, медленно, на одних носках, словно вращаясь в воздухе, повернулась — на ее стройном теле горел красный крест с символом смерти в центре.
Елена перекрестила свечой пустое пространство перед собой и в ореоле трепещущего света увидела привалившегося к косяку входной двери Александра, который, перехватив ее взгляд, поднес палец к губам, она понимающе закрыла глаза и, осторожно двигаясь по столу, начала представление:

Звезда полночная скатилась
И не оставила следа...
Окно бесшумно растворилось...
Прости, крылатая мечта!
Ты здесь еще, но ты растаешь.
К моим сомненьям на пути,
Пока ты ночь в себя вдыхаешь,
Я буду все твердить: прости...

Дойдя до стула, с которого она взошла на стол, актриса спустилась сначала на него, потом на пол, и мгновение спустя упала колени.

Я буду верить: не растает
До утра нежный облик твой:
То некий ангел расстилает
Ночные перлы предо мной.

Она легла на пол и рукой, словно взмахнув крылом, погасила свечу.
После мимолетной паузы разразились бурные аплодисменты, и вдруг эти овации переросли в нестерпимый гул: павильон, вибрируя, затрещал, балдахин над троном провис, королевский герб упал на стол, подпрыгнул, перевернулся, и ахнувшие гости увидели, как на месте гордого льва появился человеческий череп, расколотый мечом, а голубка превратилась в летучую мышь.
— Стоп! Снято! Всем спасибо, — крикнул режиссер и, расталкивая всех, подлетел к Елене.
С криком режиссера толпа участников этой сцены моментально расслабилась и начала быстро рассасываться.
Пошел вниз операторский кран, и оператор, в знак восхищения Еленой, показал ей поднятый вверх большой палец.
— Умничка, дай я тебя поцелую! — тискал актрису режиссер, направляясь к выходу. — Вот что значит настоящая импровизация. Теперь отдыхай, скоро будем снимать финальную сцену.
И, бросив Елену у выхода из павильона, режиссер убежал искать какого-то Андрея, причитая и хлопая себя по ляжкам: таким образом он обычно разыграл перед съемочной группой озабоченность и все остальные способы выражения чувств.

Выйдя из темного коридорчика в холл, актриса подошла к дубовой стойке привратника, седовласого мужчины с лихо закрученными усами, достала из оставленной у того черной сумочки тонкую коричневую сигарету, рассеянно сунула ее в рот, а привратник, приподнявшись, услужливо щелкнул зажигалкой.
— Спасибо, — сказала она, глубоко затянулась и отошла к стеклянной стене холла, блуждая взглядом по припаркованным у павильона машинам.
Вдруг Елена увидела, как в дальнем углу стоянки четверо мужчин в одинаковых серых костюмах и серых шляпах пытались скрутить пятого, но он вырвался и побежал к черной машине у входа в здание, но, когда тот почти добежал до нее, один из преследователей успел подсечь его, и, пролетев по воздуху несколько метров, беглец, ударившись головой о капот машины, рухнул на асфальт.
Серая четверка быстро окружила его, щелкнули наручники на заломленных за спину руках, и, задрав рукав, один из нападавших, тот, что подсек беглеца, сделал ему укол, после чего безликие люди поставили беглеца на ноги... и Елена узнала Александра.
— А-а-а! — закричала она, и на ее пронзительный крик в холл вывалилась почти вся съемочная группа во главе с режиссером, который подбежал к ней и обнял за плечи.
— Что случилось, дорогая? — ласково спросил он, но актриса, всхлипывая, продолжала, подвывая, вскрикивать, и тогда режиссер сильно тряхнул ее. — Да, прекрати ты выть в конце-то концов!
Елена кивком показала на входящих в студию людей в штатском, тащивших Александра, впавшего в прострацию: на лице застыла блаженная улыбка, глаза бешено вращались, а ноги легко передвигались, едва касаясь пола.
— Останови их! — прошептала девушка и вдруг с кулаками набросилась на режиссера. — Ну, сделай же что-нибудь!
— А что я, собственно, могу? Это не моя епархия! Извини, — потирая грудь, сказал режиссер и, рассердившись, жестко отрезал. — Соберись! Скоро будем снимать!
Пропустив группу захвата, он обвел хмурым взглядом замершую группу и вдруг рявкнул:
— Все по местам, бездельники!
Черной тенью брела Елена по холодному коридору за группой, схватившей Александра, но вот последняя дверь в торце коридора автоматически распахнулась, и его втолкнули в мерцающий сине-зелено-красными огоньками сумрак большого зала, о существовании которого актриса и не подозревала.
Она рванулась вслед за группой, но вставший на пути охранник выброшенной вперед рукой остановил ее и закрыл дверь.
Однако подобный поворот событий лишь раззадорил ее, и она стала колотить кулаками, а потом и каблуками по двери, но все было тщетно — дверь не открывалась.
Тогда Елена принялась тщательно изучать дверь и ее косяки в поисках кнопки, которая должна была бы управлять электрическим замком двери, и нашла-таки ее, случайно сдвинув белую пластмассовую крышку фальшивого выключателя.
С тихим жужжанием щелкнул замок, и она, проскользнув в образовавшуюся щель, оказалась перед стеклянной стеной, отделявшей ее от абсолютно белого, переливающегося разноцветными всполохами зала без окон, где несколько человек в зеленых медицинских костюмах с закрытыми масками лицами, опустив облаченного в желтый комбинезон Александра в стеклянную капсулу, похожую на гроб, тщательно задраивали верхнюю крышку.
Когда кавалькада безликих зеленых призраков, безмолвно толкающая перед собой капсулу, установленную на тележке с надувными колесиками, скрылась в темном проеме другой, тоже автоматически раздвинувшейся стены, девушка вошла в зал, быстро, со страхом озираясь, пробежала между двумя рядами светящихся компьютеров и успела проскочить мимо закрывающейся стены в следующий зал.
Посредине еще большего, чем предыдущий, высокого зала с черными потолком и стенами находился круглый бассейн с черной от почти полного отсутствия света водой.
Оглушенная внезапной темнотой Елена на мгновение потерялась, но, понимая, что может своим внезапным появлением навредить Александру, спряталась за исписанной формулами доской и, выглядывая из-за нее, стала наблюдать за происходящим.
Капсулу сняли с тележки, присоединили к ней два толстых шланга и столь же толстый шлейф проводов, поставили на платформу, которую поднял над бассейном невидимый тельфер.
Экспериментаторы с помощью прикрепленных к платформе тросов успокоили раскачку, и капсула начала медленно опускаться.
Когда она коснулась поверхности бассейна, вода вспенилась, и из-под днища с шипением и бульканьем стали вырываться большие, мгновенно лопающиеся пузыри.
Вездесущий, неизвестно откуда появившийся Константин Рей в свете вспыхнувших юпитеров подошел к одному из экспериментаторов, окруживших бассейн, сделал на пальцах отсчет оператору и начал интервью.
— Мы присутствуем при проведении уникального эксперимента, который может приоткрыть завесу тайны над процессом взаимодействия сознания и подсознания человека. Профессор, как называется этот эксперимент, и в чем его суть?
— Эксперимент называется «Строгая сенсорная депривация», — поправив очки, глухо ответил экспериментатор, в котором Елена узнала того человека, которого Александр называл «ваше превосходительство». — Приблизительно через восемь часов у испытуемого, подчеркиваю, добровольно пошедшего на этот во многом непредсказуемый эксперимент, полностью отключится сознание, и мозг, как мы предполагаем, начнет исторгать из себя подсознательные образы и видения, однако только после регистрации и систематизации полученной информации мы попытаемся составить приблизительную картину взаимодействия сознания и подсознания, а также ответить на вопрос: «Можно ли управлять подсознанием человека, и в каких масштабах возможно такое управление?»
— Гады! Какие же вы все гады! — пронзительно вскрикнула выскочившая из засады девушка, подлетела к профессору и со всего размаха влепила ему пощечину, опрокинула стойку с прожектором, оттолкнула Константина Рея, который, не устояв на ногах, упал в воду, и побежала к раздвижной стене.
— Не выпускать! — взвизгнул взбешенный профессор.
Завыла сирена, но кто-то из экспериментаторов, видимо, случайно нажал не ту кнопку: стена, завибрировав, приоткрылась, и девушка успела юркнуть в узкую щель.
В мерцающем свете факелов обезумевшая от горя и отчаяния она выбежала на желтую песчаную дорогу и, не оборачиваясь, побежала по ней дальше, дальше...
...Дальше от этого сумасшедшего, омытого лунным светом, замка, и вскоре мрачные нагромождения глыб, каменные кресты и сам замок исчезли за ее вздрагивающей от тяжелого дыхания и накатывающихся рыданий спиной, но спасительный, как казалось, лес оглушил ее нестерпимым хрустом ломающихся под ногами листьев и жестоко исхлестал ее ветками.
Чувствуя, как неумолимо наливаются свинцом ноги, Елена упала у зыбкого пространства маленького лесного пруда и невольно раздвинула руками кусты.
На берегу пруда она увидела засыпающих себя и Александра и услышала свой шелестящий шепот: «Что я чувствую? И любовь, и отвращение...»
Лунную ночь сменили клубящиеся сиреневым туманом сумерки.
Елена проснулась, села, обхватив колени руками, и долго прислушивалась к тишине, ровному дыханию Александра, редким ударам его сердца.
Вдруг, дернувшись всем телом, он вскрикнул: «Где я?!» — вскочил на ноги и ошалевшим от дурного сна взглядом осмотрелся.
— Ты кто? — уставившись на девушку, растрескавшимся голосом спросил он.
— Я? Елена Прекрасная, а ты...
— Знаю, Александр, но точно не Великий. Прости, мне показалось, что... А ладно, все это ерунда.
— Ты хотел сказать, подсознательная ерунда. Этот эксперимент, кажется, называется «Строгая сенсорная... »
— ... депривация. И, как это часто случается, экспериментатор сам превратился в подопытного.
— Пошли?!
И, держась за руки, они побрели вдоль пруда, поднялись на изрытый копытами мост с тлеющими факелами и изломанными полосатыми копьями...
В центре моста Елена и Александр посмотрели вниз на проплывающие над водой клочьями тающего тумана и увидели человека в стеклянной капсуле: он погружался все глубже и глубже, пока не скрылся совсем, но в последний миг он успел заметить стоявших на мосту грустного мужчину и красивую девушку, но их изумленные лица расплылись, свет померк, оставив его наедине с темной слоистой водой.
Наступило утро.
Плоское весло ударило по блистающему куполу неба, он заколебался в расходящихся кругах, но остался таким же безупречно чистым.
На лодке, наполовину заполненной водой, актриса и ученый переплыли озеро и причалили к деревянным мосткам, с которых вчера прыгнули в воду...
Но было ли это вчера?
Придерживая девушку за талию, Александр помог Елене выйти на мостки, а затем, поднявшись сам, оттолкнул веслом лодку.
— Идем, — сказала она, взяла его за руку и повела за собой.

Они прошли мимо гостиницы, дверь которой продолжала раскачиваться, выбрасывая при каждом взмахе звуки, похожие на те, которыми наполняется театр перед началом спектакля: пиликает, настраиваясь, скрипка, кричит над бушующим морем чайка, грохочет гром, шелестит дождь, слышатся чьи-то шаркающие шаги...
Вокруг никого.
«Сторож» погиб... А был ли он?
Они обогнули гостиницу, не торопясь дошли по аллее до круглой лужи, развернулись и побрели обратно.
У одного из коттеджей с закрытыми ставнями Елена и Александр переглянулась и молча вошли в распахнувшуюся калитку.
Он попытался поднять ее на руки и донести до дома, но она, сказав: «Перестань. Не надо», — соскользнула с его рук и села на крыльце, подперев голову кулачками.
Открывая ставни, Александр обошел коттедж, потом отжал дверь найденной во дворе железкой и вошел в дом, а Елена, помахивая кленовой веткой с багряно-желтыми листьями, еще некоторое время не мигая смотрела на лес, а затем, положив ветку на ступеньку, последовала за ним.
Бесцельно блуждая по гостиной, девушка рассматривала оставшиеся от хозяев вещи: выцветшие пожелтевшие фотографии в рамках, стоявшие на ореховом серванте, изящную китайскую вазу с огнедышащими зелеными драконами, книги с потускневшими корешками за пыльными стеклами резного книжного шкафа... Заглянула она и в овальное зеркало, висевшее в проеме между окнами, но ничего не увидела, кроме своего равнодушного отражения, завела старинные часы с кукушкой, но те, жалобно тикнув три раза, остановились.
И вдруг, словно обессилев, Елена упала в серое велюровое кресло перед круглым стеклянным журнальным столиком, тупо посмотрела на торшер, нащупала на его блестящей стойке выключатель и принялась зажигать и гасить свет.
— Тебе надо подкрепиться. — Вошедший Александр поставил перед ней круглый поднос с бутылкой красного вина, двумя стаканами с толстыми тяжелыми донышками, пачкой галет, двумя пластмассовыми плошками с медом и тремя сухими, но не потерявшими форму розами в синей вазочке.
— Зачем? И так все ясно. Включи телевизор.
На медленно разгоревшемся экране показался средневековый замок с опущенным мостом и полукруглой аркой в надвратной башне, в глубине которой, потрескивая, полыхали факелы.
Вдруг из замка стремительно выбежала женщина в черном шелковом платье и, не оборачиваясь, побежала по рыхлой песчаной дороге.
— Фильм ужасов? — спросил Александр, намазывая галеты медом.
— Да нет, скорее сон в руку.
И тут он понял, что женщина, выбежавшая из замка, это Елена, и руки как-то сами собой опустились.
Неожиданно ночная картинка исчезла, и на экране возникли пухлогубый профессор — ведущий научно-популярной программы, генерал и размахивающий руками странный профессор с подергивающимся лицом.
— Но вот что поразительно, раньше мы фиксировали эффект истечения времени только на местах посадок неопознанных летающих объектов, а на полигоне, простите, в зоне аварии, жаль конечно, что эта трагедия произошла в таком густонаселенном районе, очень жаль, но... — Оборвав фразу, нервный профессор принялся что-то сосредоточенно стряхивать с плеча, но, словно опомнившись, продолжил свой комментарий, взмахивая рукой: — В общем, в зоне нам удалось зафиксировать на видеопленку эффект истечения времени одновременно в совершенно различных местах и совершенно независимыми наблюдателями. Не буду распространяться по этому поводу, но замечу, что эти данные полностью подтверждают мою теорию о природе времени, как энергетической субстанции.
— Да, — пристально посмотрев на дернувшего головой собеседника, мягко улыбнулся ведущий, — эффект действительно поразительный, детективный роман, если так можно выразиться. Кстати, вы узнали, кто эта женщина?
— Вам тоже показалось? — Генерал испуганно переглянулся с ведущим.
— Я думаю, что это не столь важно, поскольку каждый следующий день наших наблюдений приносит все новые и новые факты, и только после тщательного анализа мы сможем твердо ответить на вопросы: кто, что и зачем?..
— После демонстрации этих материалов, — приосанившись, пророкотал генерал, — я думаю, отпадут все обвинения в адрес нашего министерства, будто бы проводящего в зоне эксперименты над людьми.
— Да-да, конечно...
Но, не дослушав авторитетное резюме ведущего, Александр выключил телевизор.
— Мы обречены? — спросила Елена.
— Да. Нас отсюда не выпустят.
— Истечение времени! Мифы, легенды, сказки, теории и снова мифы... В конечном счете, не все ли равно?! Жизнь и после нас останется вечной, и люди также будут страстно любить и сумасшедшее страдание, и сумасшедшее счастье... И если мне перед смертью пообещают минуту чудесного волнения или боли, а женщины, запомни, любят боль, то я днем и ночью буду думать об этой минуте и предпочту ее всей жизни!
— А смерть?
— Смерть... Ты просто споткнешься о ее порог и, падая, передашь факел другому. Смерти нет!
— Есть только любовь — этот вселенский и бесконечно упоительный полет!
— Да-да, любовь! Факел летит вперед! Боже мой! На что я тратила свою жизнь: безделье, роскошь, слава, не страсти, а щекотка, дымка иллюзий.
Вдруг по крыше забарабанил дождь.
Легко вспорхнув, Елена выбежала на крыльцо.
— Дождь! Настоящий дождь! — радостно вскрикнула она, вышла из-под навеса над крыльцом, раскинула руки и подставила теплому дождю просветлевшее, смеющееся лицо.
Александр стоял рядом и восхищенно смотрел то на кружащуюся Елену, то на дождь, падающий с чистого голубого неба в ровном круге высоких перистых облаков.
— Обними меня, — остановившись, прошептала она.
Ее гибкие руки легли на его плечи, губы сблизились...

В обитой черным муаром узкой комнате без окон смутно слышался шум непрекращающегося дождя. У короткой стены, в кресле «а-ля Людовик XV» с облупившейся позолотой и пропыленной малиновой обивкой, среди разбросанной по полу одежды, сидел Александр в брюках и расстегнутой рубашке.
Он неотрывно смотрел на крошечный голубой огонек свечи, горящей в пасти поднявшейся на хвост черной деревянной кобры, стоящей рядом с мерцающим темно-фиолетовым флаконом духов на туалетном столике с овальным зеркалом в черной лаковой рамке.
Свеча, догорая, ярко вспыхнула, и комната погрузилась в тусклую сумеречную дымку, переливающуюся в свете маленького опалового фонарика, висевшего под потолком на дне огромного черного зонта, похожего на какую-то хищную птицу, распростершую свои крылья над черной кроватью, на которой накрытая платьем неподвижно, сложив руки на груди, лежала обнаженная Елена.
В этом зыбком потустороннем свете она казалась мертвой.
Александр встал, тихо подошел к кровати, сел у ее ног и в глубоком молчании поцеловал ее ступни, потом колени, бедра, руки...
Она взъерошила его волосы, притянула, не открывая глаз, его голову и поцеловала в губы, а затем, сбросив платье, резко встала, достала из его наброшенного на спинку кресла пиджака пистолет, вернулась, ступая на цыпочках по холодному черному полу, легла и положила его между собой и Александром.
— Зачем ты это принесла?
— Так... Лучше держи его при себе. Кури, если хочешь.
Он достал пачку сигарет из кармана рубашки, щелкнул зажигалкой, но, не прикурив, убрал сигарету обратно.
— Иногда я чувствую в душе такую силу и одновременно такую тоску по всему хорошему, что грудь ломит, — положив пистолет на сцепленные перед собой ладони, сказал Александр. — Ты скажешь, что это юность, так отчего же другие ничего подобного не ощущали и не ощущают до сих пор?
— Милый! Дорогой мой, я чувствую, что мне нужно уйти от тебя и как можно скорее, иначе я никогда не выйду отсюда, но я не могу сдвинуться с места, потому что ты — мой рок... Тихо-то как! Мы тут с тобой как в склепе, — Она открыла глаза, взглянула на опаловый фонарик и вдруг, выгнувшись дугой, забилась в исступлении. — Не понимаю, как ты так спокойно позволяешь мне продолжать жить! Я женщина, у меня нет решимости. Я не боюсь смерти, я боюсь страданий, но ты мог бы одним выстрелом покончить со мной, а потом с собой.
Александр взял пистолет и приставил пистолет к виску.
— Только себя? Нет, ни за что! — воскликнула Елена, выхватывая пистолет из его рук. — Выйди, я хочу одеться.
Он вышел в гостиную, плотно прикрыв за собой дверь, подошел к окну и стал сквозь затрепетавшую от дыхания занавеску смотреть на серебрящиеся в лунном свете деревья и слушать нежный перезвон капель.
Наконец Елена крикнула: «Иди, теперь можно».
Девушка в белой тонкой рубашке, под которой угадывались контуры обнаженного тела, лежала посредине черной кровати.
Когда Александр сел на кровать, она схватила его руку, быстро поцеловала, и, не выпуская ее, прижала к сердцу, и в тусклой черной комнате воцарилась тишина.
— Ты не боишься убить себя? — вдруг спросила Елена.
— Нет... — вздрогнул он от неожиданности
— Милый, возьми меня с собой. Мне без тебя не жить, а, убив меня... — И, словно не найдя слов, она протянула к нему дрожащую руку. — Иди ко мне.
Томительно долго склонялся Александр над лицом Елены, и, подернувшись тенью, ее глаза погасли.
— Довольно, — чуть отталкивая его, прошептала она и вдруг заметалась, хватая его за руки. — А теперь убей меня!
Александр обнял ее левой рукой и прильнул к губам, он чувствовал, как мечется ее сердце, как содрогается ее тело.
Он прижался к ней, держа палец на спуске пистолета, а она бесконечно шептала: «Прощай, прощай! Нет, здравствуй!»
И как-то само собой дрогнул палец.
— Александр, возлюбленный мой! — успела сказать Елена.
Он медленно поднял руку к виску, но выстрела не последовало — патрон оказался последним.
Он сидел на кровати и смотрел на девушку — и все это было теперь мертво, все стало каменеть, блекнуть, и красота делала мертвую еще страшнее.
На белой рубашке, вокруг маленькой дырочки с обгоревшими краями стала проступать кровь.
Он достал из кармана скомканный носовой платок, просунул руку в вырез рубашки и заткнул пулевое отверстие.
Затем Александр посадил Елену на черную подушку, подтянул ее колени к подбородку и замкнул позу сплетенными руками, но магический ритуал на этом не закончился.
Вокруг мертвой девушки появились: маленькое овальное зеркало, раковина, ваза с засохшими цветами и листьями, серебряный поднос с фруктами, вином и галетами — все это было найдено им в рассеянном блуждании по коттеджу, до краев залитому сиреневым светом наступившего утра.
Последней деталью, которую Александр положил на лоб Елены, был небольшой квадратный кусок плотной серой материи, вышитой замысловатым орнаментом из синих и фиолетовых крестиков, заключенных в красные и зеленые кружки, и, взглянув на сотворенное, вышел на крыльцо.
Дождь все еще шел.
Александр закрыл за собой дверь, потом ставни, постоял несколько мгновений, ловя языком капли дождя, и, сунув руки в карманы брюк, пошел к гостинице.

РАЗВЯЗКУ ПРИДУМАЙТЕ САМИ