 всегда была уверена, что это когда-нибудь произойдет, и закончится продолжавшееся более десяти лет истязание моих души и плоти.Мне, к сожалению, трудно описать то, что происходило на самом деле, потому что если бы я даже и попыталась рассказать, то многим, а скорее всего подавляющему большинству, происходившее со мной показалось бы психическим расстройством, поразившим женщину, неотвратимо приближающуюся к критическому возрасту на фоне глубокой сексуальной неудовлетворенности, что в действительности не имело и не имеет место быть — это я знаю точно.
А случилось это накануне Нового года и совсем недалеко, буквально в пятистах метрах от моей работы, то есть от того научно-исследовательского института, куда я попала по распределению после окончания электромеханического факультета Московского энергетического института.
Я вдруг вспомнила, что закончила институт почти пятнадцать лет назад, и мне стало не по себе: голова закружилась, перед глазами замельтешили яркие голубые и оранжевые искорки, — я покачнулась, но Саша Неужелин — мой непосредственный ГИП (главный инженер проекта), поддержал меня, приобняв за талию.
Вечеринка в нашем секторе перспективных разработок отдела региональных энергосистем, посвященная наступающему Новому году, уже миновала свой апогей — общее застолье разрушилось, и мы вышли с Сашей на лестничную площадку покурить. Обычно я не курю, но в хорошей компании иногда возникает желание что-нибудь добавить к прелестному состоянию невесомости, разливающемуся по всему телу после одного-двух бокалов шампанского.
— С тобой все в порядке, Оленька? — притягивая к себе, спросил Саша.
Он мне нравился — не очень высокий, подтянутый, но не поджарый — это было бы чересчур хорошо, с короткими черными, с проседью, жесткими волосами, всегда гладко выбритый, всегда при галстуке и в костюме, может быть, чрезмерно раздушенный, но всегда хорошей французской туалетной водой, — да, он мне нравился, но не настолько, чтобы я могла забыться или тем более влюбиться в мужчину, с которым работала в одном отделе и под его началом — это во-первых, и во-вторых, я прекрасно знала его жену, — нет, мы не были подругами, и все же... а в-третьих, он был моложе меня на целых пять лет, хотя после тридцати возраст мужчины уже не играет существенной роли, — но, наверное, таково мое старомодное воспитание, а возможно, я просто не чувствовала в нем мужской силы, которую практически всегда, за редкими исключениями, интуитивно ощущаешь в понравившемся мужчине.
— Саша, мы же договорились! Договорились раз и навсегда, — с упреком сказала я, увертываясь от поцелуя и роняя сигарету на пол, и недовольно нахмурила брови, а когда он меня отпустил, подумала: «Господи, до чего же мужики наивный народ, скажешь: не хочу, — они и вправду так подумают», — и чтобы окончательно пресечь его попытки, сменила гнев на милость и, тронув за рукав, взволнованно вздохнула: — У тебя что, с Настей проблемы?
Поверьте, ничто так не умеряет, если не уничтожает, мужской пыл, как вопросы о семейной жизни.
— Господи, при чем тут Настя?! Я тебя хочу! — сокрушенно проговорил он, бросил сигарету в зеленую урну, стоявшую справа от широкого трехстворчатого окна, рядом с серым обшарпанным автоматом газированной воды, и, отвернувшись к окну, выходившему во двор нашего института, заставленный старыми машинами, запорошенными снегом, облокотился на подоконник, подперев кулаком подбородок.
— Давно хочешь или недавно? — проведя рукой по его волосам, ласково спросила я и попыталась заглянуть ему в глаза.
— Издеваетесь, Ольга Владимировна, — искоса бросив на меня тоскливый взгляд, буркнул Саша. — Грешно смеяться над больным человеком.
— Ой ли! И с каких это пор ты вдруг заболел? И почему не обратился к доктору?
— Доктор, как вы справедливо заметили, вот уже пять лет отказывает мне в элементарной помощи. Согласитесь, Ольга Владимировна, — это негуманно, я бы даже сказал, античеловечно, — и мой бедный воздыхатель достал из помятой пачки еще одну сигарету, прикурил и, выпустив облако сизого дыма, окинул, прищурив один глаз, меня с головы до ног, как бы оценивая шансы в повторной атаке, а подобная перспектива меня мало вдохновляла: хуже нет, когда мужик или начинает дрожащими губами умолять женщину, или идет напропалую.
— Сашенька, миленький, — притворно улыбаясь, нежно проворковала я, — скажи, пожалуйста, а что именно так привлекает тебя во мне? Я ведь немолода, у меня есть муж и, кстати, любимый муж, — и, склонив голову к плечу, тоже оценила его, прежде чем нанести последний и решающий удар. — Молчи-молчи, — я закрыла ему рот пальцами. — Я знаю — моя пышная грудь!
— Ну, знаешь! Это переходит все границы! — поперхнулся дымом Саша, и блеск в его глазах мгновенно померк.
Он метнул недокуренную сигарету в урну и, откашливаясь, быстро пошел по темному коридору к приоткрывшейся двери нашей комнаты, из-за которой доносился глухой рокот пьяного разговора, звонкий смех нашей отдельской хохотушки Ларисы Эпик и басовито-истерический голос любимицы всего народа: «А ты мои целуешь руки, но понимаешь, что мы врозь, лекарство ты мое от скуки, ты для меня незваный гость...»
«И почему все мужики такие одинаково невразумительные и скучные, особенно после тридцати, никакой фантазии, не говоря уже о нежности?.. Одни только жалобы и стенания: быт заел, жизнь не удалась, жена оказалась дурой... Можно подумать, что кто-то заставлял или уговаривал его жениться именно на ней, и прочее, прочее... Боже мой, и как они не устают от этого!?» — подумала я, когда раздосадованный очередной неудачей Неужелин закрыл за собой дверь.
И я осталась одна-одинешенька на холодной лестничной площадке — за окном шел мягкий ленивый снег, мохнатые снежинки, кружась, летели вниз, клубившееся густыми облаками небо нахмурилось, и стало серо и сумеречно.
Я посмотрела на маленькие кварцевые часики, подаренные мне мужем на Восьмое марта, — половина третьего. Через полчаса все стремительно разбегутся по домам — это раньше, лет десять тому назад, пирушка продолжалась бы до глубокого вечера: мужчины непременно помчались бы добавлять, а девицы-молодицы пошли бы в туалет покурить, привести себя в порядок, а заодно и перемыть мужичкам косточки, потом были бы танцы-обжиманцы при неизвестно откуда появившихся свечах и под конец, поздно вечером, — лихой, с поцелуями и объятьями, разъезд по домам на такси. А теперь — быстренько выпили, пожаловались на судьбу, поругали глупое правительство, а в придачу свое начальство, и по тесным норкам, одно слово — скукотища, только Лариска и может так беззаботно хихикать в свои прекрасные двадцать два года...
Вот и мне надо обязательно зайти в гастроном, купить чай, сахар, шоколад, хлеба и... забыла... ах да, сосисок, а то мой благоверный придет с работы и начнет ворчать, как дед, будто ему не тридцать восемь, а все семьдесят пять...
А как все романтично начиналось! Боже мой, и когда все это было? Он мне и цветы каждый день клал на постель в общежитии, а однажды, на мой день рождения, и откуда только он узнал, положил под подушку очень дорогие французские духи «Miss Dior». Сначала я и не догадывалась, что это он — мой Игорек Ахальцев. Он тогда был очень скромным юношей, если не сказать стеснительным, и очень скрытным, мне-то тогда совсем другой нравился — Валера Алифанов, этакий чопорный и недосягаемый английский денди с длинными волнистыми каштановыми волосами и в очках в роговой оправе, но он не обращал на меня никакого внимания. Однако счастливое институтское время незаметно пролетело, и в начале пятого курса на факультетском вечере Игорь в дымной танцевальной толкучке признался мне в любви и сразу же предложил выйти за него замуж...
И зачем я это вспоминаю? Не знаю.
У меня всё и давно хорошо: я — работаю, не ахти как, но все же стала инженером первой категории и вношу достойную лепту в семейный бюджет, а мой муж стал референтом министра. Конечно, он сильно устает — работы много, даже чересчур, да и интриги заели, но супружеский долг Игорь выполняет регулярно, не с тем, естественно, пылом и рвением, как в молодости, в первые года полтора после свадьбы, но столь же интенсивно, хотя и без излишней фантазии, раздражают, пожалуй, только влажные, с громкими причмокиваниями поцелуи — насмотрелся по видео американских фильмов, бедняга.
В общем, я привыкла, да и на подвиги меня никогда не тянуло. Зачем? Это мои ненасытные институтские подружки за прошедшие годы довольно часто пускались во все тяжкие, а толку? В начале, может быть, и интересно: легкий ироничный флирт, свидания, цветы, небольшие, но милые презенты, ресторан, а как до дела дойдет, по их же словам, — сплошное разочарование.
Летом, после свадьбы и захлестнувшей меня волны совершенно новых и неожиданных ощущений и эмоций — муж был у меня первым, — Игорек отправился в стройотряд в Сибирь зарабатывать деньги для нашей совместной жизни, а я поехала в Алушту в спортивно-оздоровительный лагерь нашего института, и там то ли под влиянием неугасших чувств и ощущений, то ли опьяненная морским воздухом, — я впервые оказалась на море, — у меня приключился мимолетный роман с барменом. Правда, первоначально клинья под меня подбивал Саша Градский, но у него тогда была слишком скандальная репутация, и попасть в когорту осчастливленных им девиц мне как-то не очень хотелось... Но однажды, когда к концу смены я попала на ОПР (общественно-полезные работы — была в нашем лагере такая повинность) в бар официанткой, то неожиданно для самой себя согласилась на ночную прогулку по берегу моря с Вадимом — барменом, бывшим студентом нашего института, закончившим его годом раньше. Не знаю, что в конечном итоге повлияло на мое решение, но что случилось, то случилось...
И тут надо абсолютно откровенно, без ложной скромности, заметить, что с тех пор я мало изменилась, разве что морщин по уголкам глаз прибавилось, а в остальном я все такая же: невысокая блондинка, ростом метр шестьдесят пять, с мягкими короткими волосами и голубыми, чуть навыкате, глазами, с тонкой талией и большой, упругими полушариями, грудью, с хорошими, но не крутыми бедрами и маленькой узкой ножкой. Видимо, Градского, как и многих других профессионалов и любителей сексуальных приключений, сновавших вокруг меня тем летом, и прельстила моя великолепная грудь, и теперь не потерявшая своей привлекательности и формы.
Оперевшись локтями на подоконник, я смотрела в окно на безмолвно порхающие снежинки и чувствовала на губах легкие щекочущие прикосновения усов Вадима — это было как наваждение: из густеющих сумерек на меня неумолимо надвигались его небольшие, почти черные глаза, излучающие пронзительный потусторонний свет, и влажные от поцелуев, чуть пухлые и поразительно мягкие губы, они касались моих губ, глаза мои закрывались, и я погружалась в обволакивающее меня сиреневое мерцающее марево, ощущая всеми клеточками тела нежные, трепетно требовательные ласки...
Ничего подобного я больше никогда не испытывала.
Вероятно, все это глупости, и я слишком старомодна, но угрызения совести, несвойственные современным девицам, до сих пор довлеют надо мной, ведь я изменила мужу всего через три недели после нашей свадьбы...
И слава Богу, что эти грустные мысли и чувственное наваждение, незаметно прокравшиеся в мою душу, были прерваны внезапным появлением на лестничной площадке моей однокурсницы Леночки Говердовской и ее нового обожателя — заместителя директора института по административно-хозяйственной части Эммануила Варламовича — маленького, тщедушного и лысого человечка неопределенного возраста с огромным крючковатым носом, прикрывавшим половину лица, одетого в висевший на нем, словно на вешалке, джинсовый костюм и черный, под горло, пуловер. Он пришел в институт недавно, несколько месяцев назад, но сразу же прослыл женским угодником, не пропускающим ни одной мало-мальски приличной юбки, причем его совсем не волновали ни характер, ни возраст выбранной им жертвы. Моя однокурсница, но не очень близкая подруга Лена Говердовская, в девичестве Шкаликова, — высокая девушка, тонкая и гибкая, как тростинка, с густыми темно-русыми волосами, тяжелыми волнистыми локонами спадавшими на круглые плечи, с огромными миндалевидными серыми глазами в коричневых крапинках, прямым носом и сочным, но небольшим ртом, — полгода назад развелась с очередным, по-моему, четвертым, мужем и находилась в свободном полете в поисках новых ощущений. К тридцати семи годам она то ли потеряла нюх на достойных ее красоты мужчин, то ли ей стало абсолютно всё безразлично, кроме секса и прочих плотских удовольствий, и все-таки я не понимала, как она могла связаться с человеком столь неприглядной внешности и скандальной репутации, да к тому же почти на голову ниже ее.
— Олюнчик, почему в одиночестве? Где наш бедняга Неужелин? — искоса глянув на шедшего чуть позади кавалера, сдавленно хихикнула она, подошла ко мне, взяла меня за руки и приложила мои ладони к своим щекам. — Я вся горю! Ты чувствуешь?
— Это от шампанского, — сказала я и осторожно выдернула руки. — Кстати, ты собираешься домой?
— Да-да, наверное, а возможно и... Да, мне обязательно надо забежать в гастроном у метро и купить майонез для салата, а то тридцать первого у меня совсем не будет времени. Кстати, ты будешь встречать Новый год? Как всегда, дома с Игорем и свекровью, или пойдете к кому-нибудь?
— Дома, с Игорем и его мамой, а может быть, заглянет кто-нибудь из его министерских друзей. Не знаю, меня это мало волнует.
— А меня Эммануил Варламович, пригласил к себе на дачу в Барвиху. Как ты думаешь: принять мне приглашение или нет? — кокетливо передернула плечами Лена и улыбнулась бесцеремонно рассматривавшему меня заместителю директора.
— Оля! Вы выглядите потрясающе свежо, — проведя рыхлым кончиком языка по тонким бескровным губам, слегка прикартавливая, смакуя вибрации своего густого, пробирающего до костей голоса, медленно проговорил Эммануил, с первых же дней получивший кличку «Эмма».
— Она всегда, сколько себя помню, так выглядела. Ей не хватает только чуточку порочности, а так ей не было бы равных. Представляете, Эммануил, она даже ни разу не изменила мужу.
— Неужели?! — и в маленьких водянистых светло-зеленых глазах лысого коротышки блеснул плотоядный огонек.
— Лена, не говори пошлости! К тому же подробности моей личной жизни не должны никого интересовать, даже начальствующих лиц, крайне озабоченных пополнением своего амурного списка, — возмутившись, процедила я и направилась к нашей комнате, сердито бросив на ходу. — Ты идешь?
— Да-да, извини, Оленька. Ты знаешь, я не со зла, — она всегда звала меня «Оленькой», когда делала какую-нибудь глупость или что-нибудь не вполне корректное по отношению ко мне. Лена быстро чмокнула в лоб опешившего от такого необычного проявления чувств кавалера и последовала за мной. — Эмма, я позвоню тебе вечером.
— О’кей, но только после девяти, — недовольно пророкотал он, и до самой двери я чувствовала его взгляд, скользивший по моей спине.
Когда мы с Леной выходили из ворот института, нас напугал пронзительным сигналом неугомонный Эммануил Варламович, выехавший на своем темно-синем джипе «Мицубиси Паджеро», и я чуть было на запустила в него черной кожаной сумочкой, а следом за ним к нам попытался присоединиться, — так, как бы невзначай, — Неужелин, но заведенная глупой откровенностью подруги и наглостью заместителя, явно положившего на меня глаз, я отшила его: «Неужели ты, Неужелин, не хочешь пораньше оказаться дома и истратить весь свой мужской пыл по назначению?»
Я давно знала один его секрет: он терпеть не мог словесных игр со своей фамилией, поэтому была твердо уверена, что достигну желаемого результата.
Отчаянно зыркнув на меня, Саша что-то зло буркнул и, раздосадованно махнув рукой, растворился в мягком снежном мареве.
— Чтой-то с ним? — удивилась Лена, накидывая на голову капюшон своего темно-зеленого, на меху, пальто из нубука.
— Ничего, пройдет. Встретит Новый год со своей благоверной и ее родственничками и вернется как шелковый. Дом и быт действуют на него чрезвычайно благотворно, а главное, отрезвляюще, — сказала я и в свою очередь накинула капюшон темно-серой дубленки, поправила зеленый, в красную клетку, мохеровый шарф и надела черные лайковые перчатки — подарки моей ненаглядной свекрови. Не могу утверждать, что питала и питаю к ней неприязнь, но назвать это привязанностью тоже нельзя. Она, конечно, мечтала, что ее взлелеянный в любви и ласке сынуля женится на престижной москвичке, но тот, вопреки ее желаниям и мечтам, предпочел девушку из Коломны, — здесь, наверное, и лежит корень наших небольших, но разногласий.
— Ты тоже хороша, дорогая подружка, — начала я, когда мы перешли на другую сторону улицы и вошли в прямоугольный сквер: зацикливаться на старых семейных передрягах мне не хотелось. — В конце концов, тебе никто не запрещает менять мужей и любовников, как перчатки, но зачем меня втягивать? Ты разве не заметила, что твой Эмма положил на меня глаз и теперь будет доставать? И вообще, честно говоря, я не понимаю, что ты в нем нашла — маленький, скользкий, лысый, нос, как у фламинго, только что не розовый... А фамилия!? Застрелиться и не встать — Эмпиндук! Он еврей, что ли?
— Не злись, но ты не права, миленький Ахальчик. Признаюсь, я — зараза, меня иногда несет, но ты ничегошеньки в мужиках не понимаешь, прожила полтора десятка лет тихо-мирно со своим ненаглядным Игорьком, а настоящего секса, чтобы без оглядки на всякие там условности, так и не попробовала. Ты не представляешь, как этот сморчок лихо трахается и какой у него замечательный... В общем, замнем для ясности. Да и потом, зачем в это время на лицо смотреть?.. В этом деле главное — ощущения, дорогуша моя!
— Прекрати, Лена! — оборвала я однокурсницу. — Терпеть не могу твоих откровений, к тому же это пошло и, извини, грязно.
— Пуританка хренова, то не скажи, это не делай! Ты от того такая зануда, Ольга, что никогда не имела любовников. Тот же Валерка Алифанов, от которого ты тащилась целых три курса, сколько раз предлагал тебе свои услуги. А я, поверь, знаю, что и о ком говорю.
— Предлагал, это точно, но когда я замуж вышла, а до этого и не замечал, предпочитал более свободных в обращении девиц вроде тебя.
— Замечал, замечал, но ты так стремилась заполучить московскую прописку...
— И не вижу в этом ничего зазорного. Да, я всегда хотела жить в Москве и добилась своего. Однако должна тебя разочаровать — за Игоря я вышла по любви, а ты, Лена, как и моя «любимая» свекровь, везде видишь только расчет и выгоду, собственную выгоду. Не надо по себе судить, девушка. И потом, я не понимаю, с чего ты решила, что моя сексуальная жизнь так скудна и однообразна? Игорь достаточно, с моей точки зрения, хороший мужчина и находится в прекрасной физической форме.
— Насчет физической формы ты права, а вот с фантазией скудновато, предпочитает исключительно классические позиции.
День отгорел и растаял в плотных лиловых сумерках.
— И давно ты в курсе потенциальных возможностей моего мужа? — остановившись на ступеньках гастронома, спросила я, вглядываясь в лицо подруги, освещенное блеклыми желто-синеватыми отблесками уличных фонарей и прожекторов, до которой только после моего вопроса, видимо, дошло, что она, сама того не желая, проговорилась.
Я давно предполагала, что мой Игорь не безгрешен, но с его стороны не было явных проколов, и поэтому я как-то над этим не задумывалась, хотя инстинктивно и чувствовала происходившие с ним метаморфозы, да и любая женщина интуитивно улавливает мельчайшие изменения в поведении мужчины, но в данном случае мне было просто... нет, не обидно, а противно.
Я знала, какое неотразимое впечатление могла производить на мужчин Ленка, но все же не понимала, как Игорь, всегда презрительно, почти брезгливо относившийся к ее образу жизни, о чем он не раз говорил, мог переспать с ней и, судя по ее испугу, совсем недавно.
Я смотрела на ее красивое растерянное лицо, но, как ни странно, ничего не чувствовала: ни боли, ни озлобления, — скорее, мне хотелось просто остаться одной и спокойно, без лишних эмоций подавить в себе мгновенно охватившее меня ощущение внутренней гадливости.
— Ладно, Лена, что было — то было, не расстраивайся по пустякам. В конце концов, ничего не бывает тайного, которое не стало бы явным, — ровным голосом сказала я («А что, собственно, произошло? Ничего!» — мелькнула у меня замечательная по своей простоте мысль) и подтолкнула ее под локоть к стеклянным дверям гастронома. — И все-таки я не представляю, как можно спать с человеком с такой фамилией и таким носом, даже если у него, как ты утверждаешь, большой и толстый, извини за вульгарность, однако тебе не привыкать. А теперь, тебе — направо, мне — налево, и счастливо встретить Новый год, подружка.
«Безжалостно?! — подумала я. — Ну и что, иногда это необходимо!»
Лена хотела что-то сказать: то ли ответную колкость, то ли оправдаться, но, по достоинству оценив мою невозмутимость, поняла, что сейчас говорить что-либо бессмысленно, криво улыбнулась, а в такие моменты, даже в молодости, ее тонкое лицо превращалось в злобную гримасу, похожую на маску, шумно выдохнула, смахнула с груди снежинки и вошла в магазин.
— Вот так-то лучше, — пробормотала я, открыла тугую дверь, пропустила маленькую скрюченную старушку в темно-зеленом замызганном пальто с коротенькой палочкой и серо-коричневой болоньевой сумкой, прошла теплый предбанник, посмотрела направо: Лена, склонившись к витрине, что-то суетливо высматривала, — и повернула налево, где располагались бакалейная и хлебно-кондитерская секции.
В этих секциях, несмотря на предпраздничный день, практически никого не было: у бакалейной, рассматривая пестрые металлические коробки цейлонского листового чая и тихо переговариваясь между собой, стояли две пожилые полные женщины в одинаковых темно-синих мешковатых пальто с коричневыми норковыми воротниками и одинаковых темно-коричневых, скрученных кренделем норковых шапках.
Проходя мимо них, — а судя по их говору: вместо «г» упорно слышалось «х», они были из южных краев, — я поняла, в чем суть их разительной одинаковости — женщины были сестрами-близнецами, а встреча с близнецами никогда не предвещала мне ничего хорошего, но, как ни грустно, от судьбы не уйдешь.
В хлебно-кондитерской секции, облокотившись на полукруглую стеклянную витрину, стоял невысокий седоватый мужчина с усами в темно-зеленом полупальто, замшевых, болотного цвета, джинсах и черной кепке и болтал с двумя молоденькими продавщицами.
Сбросив капюшон, я подошла к прилавку, посмотрела на завернутые в полиэтиленовые пакеты образцы хлеба и решила купить две упаковки питы: последнее время Игорю очень нравились запеченные в тостере бутерброды с сыром — я разрезала питу пополам, вкладывала внутрь ломтики сыра, добавляя к ним несколько капель кетчупа, майонеза и свежую зелень, вставляла их в тостер на четыре с половиной минуты, и получались горячие, хрустящие и очень вкусные бутерброды.
Но в кассе напротив хлебной секции никого не было, и я вернулась к прилавку.
— Я старый, седой, ни на что не претендующий мужчинка, поэтому ты можешь не опасаться за свою юную жизнь, я уже не опасен, как раньше. Так сколько тебе лет, Валера? — услышала я чуть хрипловатый голос распластавшегося по витрине мужчины, обратившегося к миниатюрной блондинке с пухлыми губами, накрашенными ярко-красной перламутровой помадой, и большими, чуть раскосыми, светло-зелеными глазами.
— Шестнадцать, — опустив дрогнувшие ресницы, тихо проговорила девушка.
— Вчера исполнилось, — добавила вторая, чуть более высокая продавщица с голубыми глазами и короткими прямыми рыжеватыми волосами.
— Шестнадцать лет!? Господи, когда это было? — воздев глаза к потолку, воскликнул мужчина и искоса взглянул на меня.
Сознаюсь, мне стало как-то не по себе от этого быстрого, но в то же время пронизывающего взгляда глубоко посаженных, почти черных глаз, и я невольно отвернулась.
— Женщина, что вы хотите? — обратилась ко мне рыженькая продавщица, выходя из-за спины блондинки.
— Две питы, девушка.
— Пойдемте, я вам пробью.
Продавщица обогнула вторую витрину, заставленную разноцветными коробками с шоколадными конфетами, и, нарочито покачивая широкими бедрами, направилась к кассе.
Я двинулась за ней, а мужчина возобновил разговор с блондинкой.
— А вы женаты? У вас есть дети? — спросила та.
— Ни жены, ни детей у меня, слава Богу, нет! А то бы они сейчас страдали от непутевого папы, хотя когда-то давно у меня, кажется, была жена, и я даже, кажется, хотел детей, в чем теперь совершенно не уверен.
— Вы развелись?
— Да, наверное, не помню.
— А почему?
— Какая ты любознательная, Валера! Все было прозаично и буднично: ее надо было обо всем просить, а от этого довольно быстро устаешь.
— Как это «просить»? — изумилась девушка.
— Очень просто. Хотя я иногда и бываю жутким деспотом, но все же я рос и вырос мальчиком ласковым и заботливым, поэтому стремился создать для этого человека, то есть для моей жены, комфортные условия жизни, тем более что, в силу моей собственной неприкаянности и стечения обстоятельств, домашнее хозяйство, в основном, вел я: съешь сосиску, дорогая, выпей чашечку чая, может быть, помоешь посуду, хочешь борща... отвергались даже мои подарки, в интимные подробности углубляться не буду, — иными словами, любые мои предложения, просьбы или проявления внимания изначально наталкивались на отказ, и только после третьего, четвертого повторения, напоминания, просьбы или вспышки возмущения со мной соизволяли соглашаться. На четвертый год мне все это надоело до чертиков, и я перестал вообще что-либо предпринимать, чтобы как-то скрасить наше унылое сосуществование. Она долго не понимала, что произошло, но когда все-таки благополучно решилась бросить меня, сказала, стоя с чемоданами в прихожей: «Ты мерзкий зануда и эгоцентрист, как я этого раньше не разглядела, и к тому же жадный и нетерпимый к близким людям человек. Я рада и безумно счастлива, что наконец-то рассталась с тобой и с твоей поганой квартирой!» При чем тут моя квартира, я так до сих пор и не понял. Вот такая веселенькая история, милая моя девочка. А мне всегда нужна была женщина только для любви, а с остальным я как-нибудь сам справлюсь, без чьей-либо помощи, тем более что я умею делать практически все, но современные женщины, а возможно, и не только современные, любили и любят лишь властвовать, подавляя любые вдохновенные порывы и устремления, а когда дело доходит до любви, то выясняется, что и любить они не могут ни духовно, ни физически. Извини за откровенность, Валерочка.
Возвратившись к прилавку, я достала из сумочки полиэтиленовый пакет с портретом Мэрилин Монро и протянула блондинке чек, и в этот момент мужчина пристально посмотрел на меня.
Я узнала его сразу, и стремительный холодок пробежал по моему позвоночнику, я слегка покачнулась, но оперлась левой рукой на прилавок и на мгновение прикрыла глаза, стараясь собраться с духом и не дать нахлынувшим чувствам и ощущениям захлестнуть меня, прекрасно зная, что в такие, достаточно редкие в моей жизни моменты у меня полностью отказывает разум: я становлюсь неуправляемой и могу натворить черт знает что, о чем потом буду горько сожалеть.
Он почти не изменился, только поседел и погрузнел, — нет, не расплылся, а стал как-то шире и массивнее, мощнее, что ли. Впрочем, и тогда, пятнадцать лет назад, он производил почти такое же впечатление, но от него исходило более свойственное молодости ощущение силы, какой-то неистовой силы, готовой сокрушить все на своем пути, и тем контрастнее на этом фоне выглядела его трогательная, почти детская нежность, когда мы ночью забрались в горы и до утра парили над бездыханным морем...
Сознаюсь, мне невероятно хотелось подойти к нему вплотную — лицо в лицо, заглянуть в его черные глаза и влепить пощечину, да такую, чтобы у него в ушах зазвенело...
— Так в чем же дело, Оля? Подойди и влепи, да так, чтобы голова с плеч слетела и в ушах, моих бедных ушах, зазвенели колокольчики, — вдруг услышала я его хрипловато вкрадчивый голос и открыла глаза.
Прикрыв рот ладонью и сжав двумя пальцами нос, он продолжал стоять на том же месте и как-то безучастно смотреть на меня, вернее сквозь меня, будто он нырнул в наше мимолетное прошлое: глаза его потускнели, подернулись сиреневой дымкой, и мне показалось, что я вижу лунную дорожку, рассеченную черным силуэтом корявого дерева, и слышу тихий шелест прибоя.
Рыженькая продавщица, вернувшаяся за прилавок и довольно смело предположившая, что я и есть его бывшая жена, склонилась к уху изумленной напарницы и шепотом поделилась возникшей догадкой.
— Нет, Леночка, ты не права, это просто моя знакомая, — не отрывая от меня взгляда, медленно и спокойно проговорил он, чем привел обеих девиц в полное оцепенение, и, проведя пальцем по носу, прибавил: — Очень старинная знакомая, но, как я и предполагал, ни капельки не утратившая своей прелести. Не молчи, Оля. Твоя проблема надуманна, и не надо бояться ее. Проблемы помогают нам расставить все по своим местам. И если у тебя есть время и ты не спешишь к своему любимому, но, к сожалению, не столь же верному, как ты, Игорю, — это было наваждение, он читал мои мысли, — то я мог бы проводить тебя до метро. Извини, домой не приглашаю: во-первых, я не ожидал тебя встретить именно сегодня, хотя давно знал, что наша встреча обязательно состоится, а во-вторых, холостяцкая квартира — это всегда неприглядное зрелище. И думаю, что двухсот метров, отделяющих нас от метро, вполне хватит, чтобы разрешить все твои маленькие проблемы. Или ты «против»?
— О чем ты говоришь, Вадим? Не понимаю... — попытавшись разыгрывать удивление, сказала я и, раскрыв пакет, положила туда хлеб. — Не могу утверждать, что безумно рада тебя видеть, но...
Мои, казавшиеся несколько мгновений назад стройными и хлесткими, мысли вдруг спутались, я запнулась, подняла глаза и по легкой улыбке Вадима поняла, что это его проделки, но ничего не могла поделать с затягивающим меня наваждением.
— Валера, я обязательно зайду завтра. Тебя ждет сюрприз, правда, я не знаю, какой именно, — улыбнувшись продавщицам, сказал Вадим, подхватил мой пакет с хлебом, осторожно надел мне на голову капюшон и направился к выходу из магазина, а я, с трудом осознавая, что происходит, безропотно, ощущая полную беспомощность, последовала за ним.
Стемнело.
Пухлый снег, потрескивая ломающимися крылышками снежинок, ложился, поскрипывая, под ноги, и было как-то удивительно тихо — а вокруг беспрерывно сновали машины и люди.
Вадим помог мне спуститься по скользким ступенькам, взял меня под руку, и мы молча перешли улицу.
— Не торопись, Оля, очень скользко. Недавно один мой знакомый поскользнулся на ровном месте и сломал шейку бедра, мается теперь бедняга в больнице. Представляешь, каково ему будет встречать Новый год лежачему, да еще и прикованному спицами и гирями к шине? Ужас!
Я ничего не ответила. Я молчала и ждала, и не потому, что мои нервы, взбудораженные этой неожиданной встречей, успокоились, а, наверное, потому, что поток исходившей от моего провожатого неосязаемой энергии своим мощным натиском окончательно подавил мои порывы к сопротивлению.
— Ты спрашиваешь, чем я занимаюсь? Всем и ничем, борюсь с внутренней болью, как говорил Джон Леннон. Иными словами, я просто живу, вернее, стремлюсь и стараюсь жить так, как мне нравится, — снова угадал мои мысли Вадим. — Согласен, что задача эта — роскошная, но трудная и практически невыполнимая, однако я не вижу смысла отказываться от нее. Свобода, а точнее, предчувствие свободы, поверь мне на слово, действует настолько завораживающе, что человек уже никогда не сможет позабыть его, а тем более отказаться. Когда-то в молодости, если ты, конечно, помнишь, мне хотелось перевернуть мир. Раньше я думал, что если так уж случилось и я явился в этот мир, то исключительно и только для того чтобы его изменить. Какая сладкая иллюзия и какое горькое заблуждение! Сейчас я ничего не хочу изменить в этом мире, мне и так дано большое право — право жить, но если в долгом, но в то же время мгновенном процессе жизни мне все-таки удастся хотя бы немного измениться самому, то, значит, вместе со мной изменится и мир. И никогда не будет наоборот, ничего не поделаешь. Но кто из нас не заблуждался в юности?
Я остановилась, посмотрела на Вадима, он нежно улыбнулся, закрыл на секунду глаза, будто что-то вспоминая, и мне показалось, я вижу всплывшую в его сознании картину, и не просто вижу, а начинаю вместе с ним погружаться в плотный горячий воздух, чувствую обнаженными подошвами легкое покалывание острых камешков, рассыпающихся под ногами, и скользящие по моей шее его чуть подрагивающие пальцы...
— Много раз, до и после встречи с тобой, я поднимался по старой дороге, и каждый раз меня охватывало одно и то же странное чувство — чувство полного слияния с миром: я растворялся в воздухе, растекался по сухой, выжженной земле, обвивался вокруг кривого и шершавого ствола колючего можжевельника. Шум далекого, сливающегося с небом моря замирал, и вокруг становилось поразительно тихо, и казалось, что стоит мне только слегка подпрыгнуть, взмахнуть руками, и я полечу. За сорок два года моей бестолковой и безалаберной жизни я больше никогда и нигде не испытывал подобного чувства и, может быть, поэтому в своих снах или просто фантазиях так часто возвращаюсь туда, в это незабываемое ущелье любви, и иногда привожу туда людей, которых со мной давно нет, но которые мне до сих пор дороги. Там, на старой дороге, между морем, горами и небом не было и нет ничего, кроме любви... А в реальной действительности я давно отказался от любви, ибо в толпе невозможно постичь ее тайну, как невозможно понять и почувствовать тайну смерти, открывающую человеку путь к бессмертию, уничтожающему его страх перед жизнью.
Мы подошли к входу в метро и встали под мрачными черными и холодными сводами в полукруглой нише. Вадим поставил мой пакет на деревянную скамеечку, снял капюшон моей дубленки, взял меня за руки и, перебирая пальцы, долго, не отрываясь, смотрел в мои глаза.
Я тоже смотрела на него, на его покрытый мелкой белой щетиной подбородок, на мягкие влажные губы, на густые с проседью усы, на маленькие, но круто очерченные крылья носа, смотрела в его просветлевшие глаза, наполнившиеся раскаленным струящимся воздухом, на развернувшийся далекий, подернувшийся жарким маревом горизонт моря, слышала мерный рокот волн и шелест сухой, пожелтевшей от зноя травы и чувствовала, что у меня нет сил сопротивляться его трепетной и нежной магии... Но вдруг картинка исчезла, мгновенно растаяв в черной бездне его глаз.
— Оля! Моя милая, моя прекрасная Оля, я избавлю тебя от наваждения, я больше не могу, да и не хочу заставлять тебя страдать. Не знаю, была ли это любовь или я тоже, как и ты, находился во власти собственного наваждения, но это было и останется навсегда частицей моей и твоей жизни. И я думаю, что мы ничего, абсолютно ничего не сможем изменить в нашей, подчас паскудной жизни, даже если очень сильно захотим. Есть тайна жизни, тайна смерти, тайна любви, а теперь будет еще одна тайна — наша маленькая волшебная тайна, постарайся ее сохранить. Прощай и прости меня, если сможешь. Я говорю это тебе реальной, из плоти и крови, — прощание со сладкой, завораживающей иллюзией впереди. Потерпи немного. Хорошо?
И Вадим, не дожидаясь ответа, завернул за черную, мерцающую темно-синими кристаллами колонну и исчез в кружащихся снежинках.
Новый год мы с мужем и его мамой встретили, как обычно, у себя дома — спокойно и весело: с шампанским, с настоящим французским салатом «оливье», яйцами с черной и красной икрой и любимым блюдом свекрови — селедкой под шубой. Игорь подарил маме кашемировую шаль, которую привез из последней поездки в Швейцарию на международный симпозиум по энергетическим ресурсам, а мне, как всегда, французские духи — «Nina Ricci».
Я не стала выяснять отношения с мужем: мне было противно, и я была убеждена, что он долго и упорно будет отпираться и в конце концов придумает какую-нибудь невероятную, неправдоподобную историю, которая ничего, кроме боли, мне не принесет, да и произошедшее между ним и Леной было мне, как ни странно, абсолютно безразлично.
Несмотря на внешнее спокойствие и даже благодушие, я все время пребывала в состоянии напряженного ожидания. Мне было обещано избавление от ночных приключений, и я была уверена, что Вадим сдержит свое слово, но не знала, когда именно наступит этот долгожданный момент.
Теперь, после встречи не с казавшимся мне эфемерным призраком, а с реальным человеком, воплощавшим на протяжении почти десяти лет мои неоднократно повторяющиеся видения, иногда прекрасные, иногда омерзительные и ужасные, подавлявшие мою и без того слабую волю, сжигавшие нервы и изредка вводившие меня в многочасовую прострацию — такую прострацию, что однажды по дороге на работу я чуть было не угодила под машину, и только мгновенная реакция водителя, протаранившего светофор, спасла меня от гибели, — и теперь, после этой встречи с Вадимом, в мою душу прокралось и поселилось в ней довольно живучее сомнение в моей отчаянной просьбе об избавлении, невероятным образом услышанной им, и я невольно стала перебирать все видения, оставившие след в моей памяти, и вдруг почувствовала — да, почувствовала, а не осознала, и думаю, что мне это никогда не удастся, — я почувствовала, что, может быть, эти видения и мои бестелесные странствия по раскаленным крымским горам и берегу ласкового моря и были моей настоящей жизнью, вернее, ее квинтэссенцией, а реальная действительность с любимым мужем, свекровью, друзьями моими и мужа, коллегами по работе была лишь иллюзией — нестерпимо аморфной, безмерно занудной и чрезвычайно скудной на события.
С каждым новым днем наступившего года я все больше и больше погружалась в эти неотступно преследовавшие меня мысли, а мои слабые попытки избавиться от них ни к чему не приводили. Я приходила на работу, садилась за свой стол, включала компьютер и... Нет, я не забросила работу окончательно и бесповоротно, я по-прежнему занималась расчетами перспективных перетоков электроэнергии в энергосистеме Севера европейской части страны, но всё происходившее вне меня, вне моей души, утратило всякий смысл и интерес.
Несколько раз ко мне подкатывал по пустякам Эмпиндук, говорил банальные и пошлые комплименты, приглашал в ресторан и на дачу, но каждый раз получал вежливый и в меру моего внутреннего состояния ироничный отказ. Почти каждый день подходила Лена Говердовская, заглядывала в глаза, пыталась намеками вывести меня на разговор о муже и о том, что между ними было, но я с благоразумным равнодушием пресекала любые ее попытки объясниться. Саша Неужелин, дувшийся на меня в первые дни, почувствовав, что со мной произошло что-то необъяснимое и не вполне понятное, стал предельно внимателен и даже ласков, стараясь не задавать лишних вопросов, по наивности предположив, что когда-нибудь всё само собой образуется и жизнь медленно вернется в свою наезженную колею.
Минуло Рождество, Старый новый год, но все оставалось по-прежнему — незыблемым и неподвижным, и жизнь с ее мелкими радостями и вековечными проблемами действительно стала брать свое, и вскоре, будто очнувшись после тяжелого, похожего на болезнь забытья, я с азартом, но без вдохновения — что для меня обычно — закончила расчеты, помирилась, хотя по-настоящему и не ссорилась, с Леной, снова стала кокетничать с бедным и неугомонным Сашей, чем привела его в состояние постоянного эйфорического ожидания свершения его несбыточных надежд, сходила в ресторан, но без продолжения, с Эммануилом Варламовичем и, наконец, начала отвечать на нетерпеливые и настойчивые ласки мужа, некоторое время недоумевавшего по поводу моей холодности и недоступности. Видения во сне и на работе прекратились, и теперь я безмятежно, свернувшись калачиком, спала рядом с тяжело вздыхавшим во сне Игорем. Утром вставала свежая и бодрая, принимала контрастный душ, заворачивалась, не вытираясь, в розовый махровый халат — эта процедура действует на кожу гораздо эффективнее, чем любой увлажняющий крем, — шла на кухню, готовила себе и мужу кофе и хрустящие бутерброды с сыром и, улыбаясь, целовала в лоб насупленного Игоря — за пятнадцать лет совместной жизни его утреннее состояние практически никогда не менялось, — отправляла его в ванную, а сама тем временем одевалась, делала легкий макияж, после чего мы быстро завтракали и, поцеловавшись в дверях, разбегались по своим работам.
Первого февраля у Игоря был день рождения, но мы заранее решили не отмечать его: во-первых, не круглая дата — 39 лет, а во-вторых, неудобный день — четверг, а переносить празднование на другой день он не любил. После работы он съездил на полтора часика к своей маме и получил от нее в подарок индийский шерстяной свитер и пару шерстяных носков — она не упускала случая показать и доказать мне свою заботу о его здоровье, ну да Бог с ней и с ее закидонами, матери всегда желают своим сыновьям других жен, нежели те выбирают.
Вечером за скромным ужином — я не стала излишне напрягаться — мы выпили с ним бутылочку шампанского, и я с сочными поцелуями вручила ему новый бритвенный набор «Gillette sensor» и с довольно прозрачным намеком, чему он искренне смеялся, французскую туалетную воду «Napoleon» в темно-фиолетовом флаконе. Потом, сидя в кресле обнявшись, мы посмотрели «Три тополя на Плющихе» и, умиротворенные уютной тишиной, пошли в спальню, легли в нашу замечательно широкую кровать, сделанную на заказ, и подарили друг другу два десятка минут страстной нежности.
Засыпая, Игорь вытащил руку из-под моей головы и отвернулся к окну, а я, смотря на теряющийся в сиреневой мглистой дымке потолок, прислушивалась к ускользающим волнам сладостного изнеможения. Полежав еще некоторое время на спине, я повернулась на бок, прижала колени к животу и, положив ладонь под голову, закрыла глаза, но вдруг услышала тихий переливчатый свист и легкое потрескивание, будто где-то совсем рядом кто-то надломил тонкую сухую ветку. Сердце мое глухо ухнуло, к горлу подкатил мутящий комок, и, вздрогнув всем телом, я открыла глаза.
На краю обрыва в обрезанных джинсах, загорелый и обнаженный по пояс, спиной ко мне стоял Вадим и смотрел вниз на маленькую овальную долину, зависшую над ярко-синим волнующимся морем. Не оборачиваясь, он кивком позвал меня, я подошла к нему, встала рядом, взяв в ладони его руку, сплетая наши пальцы, и заглянула под крутой, почти отвесный обрыв, по которому стремительно летели острые камешки, осыпающиеся под нашими ногами.
Посредине небольшой полянки, окруженной низкими корявыми деревьями с редкими темно-зелеными глянцевитыми листьями, на старой металлической кровати в пятнах ржавчины, на голой сетке неподвижно лежала, заложив руки за голову, обнаженная девица, а вокруг нее, словно заведенный, бродил парень в узких черных плавках и о чем-то рассуждал, не выпуская изо рта сигареты. Я прыснула, присела, не выпуская руки Вадима, а выпрямившись, посмотрела в его порыжевшие от солнца и зноя, чуть прищуренные глаза: он осторожно высвободил свою руку, обнял меня за плечи, прижал к себе и поцеловал в макушку, а затем отступил от обрыва назад и, увлекая меня за собой, развернулся, — и мы, не говоря ни слова, не глядя друг на друга и ощущая только соприкосновения наших тел, пошли по старой, кое-где заросшей выжженной травой и шуршащей камешками дороге, медленно поднимающейся по краю ущелья, утыканного низкорослыми, причудливо исковерканными зноем и ветрами деревьями с редкой листвой и серой корой, клочьями облепившей желтоватые стволы.
Не знаю, сколько продолжался наш подъем в гору, я абсолютно не ощущала себя ни во времени, ни в пространстве, а только слышала, как гулко бьется мое сердце, и чувствовала, как бурлящая, закипающая кровь горячими волнами прокатывается по моему вибрирующему телу, ударяется в кончики пальцев ног и, стремительно взлетая, приливает к голове.
Вдруг Вадим остановился и прислушался — вместе с ним остановилась и я. Казалось, все звуки исчезли, и знойный, превратившийся в густой сироп воздух, обволакивая, поднял нас и перенес на маленькую мшистую полянку среди деревьев, устрашающе раскинувших свои голые ветви, оставив нас наедине с прозрачным безоблачным небом и сияющим в его вышине солнцем.
Безвольно опустив руки, я стояла, утопая ногами в мягком мхе, и каждой клеточкой обнаженного тела впитывала нежные прикосновения раскрывшегося передо мной мира.
Его влажные, чуть шершавые губы коснулись затылка, изгиба шеи, плавной линии плеча, замерли на мгновение между лопаток и не спеша спустились вниз, воспламеняя каждым своим шагом душу, — я уже парила над искрящимся мхом, — сосредоточенно пересчитали мои пальчики на ногах, поднялись к бедрам, надолго заблудились в густом золотистом покрове лона, потом углубились в покатую ямку пупка, медленно взобрались на круглые вершины, оставив там свои огненные знаки, жадно прильнули к бурным потокам крови, низвергающимся с вершины по тонким пульсирующим сосудам, обрисовали крутую линию подбородка, побродили, вслушиваясь в далекое эхо, по извилистым дорожкам маленькой перламутровой раковины, заглянули в растворившие бездонное небо глаза, натолкнулись на трепещущие в ожидании неизбежного полета крылья носа и неотвратимо вошли в мои пылающие губы.
Крик несказанной радости и безмерного отчаяния замер в горле, истомленное сердце оборвалось, и переливающееся, испепеляющее своим жгучим дыханием изнеможение, словно бешеный порыв ветра, пронеслось по моим бедрам, закружилось в коленях, ударилось в кончики пальцев ног, взлетело вверх, пронизывая, будто иглой, насквозь, и в озаренном сияющим сиреневым светом пространстве, ослепляя яркими вспышками, завращались золотистые пульсирующие круги, стремительно уносящие меня в бездну...
— Оля! Оля! Что с тобой?! — откуда-то издалека донёсся до меня знакомый голос.
Я открыла глаза — бездна исчезла — рядом со мной на кровати сидел Игорь и осторожно, боясь напугать, тряс за плечо.
— Что с тобой? — еще раз спросил он, заметив, что я открыла глаза.
— Ничего. А что случилось?
— Ты кричала во сне.
— Да? — тихо удивилась я. — Наверное, мне приснился страшный сон.
— А что тебе снилось?
— Не знаю. Кажется, я сорвалась со скалы и упала в пропасть.
— Боже мой, ужас какой, лапка моя!
Игорь, склонившись надо мной, хотел поцеловать меня в губы, но я отвернулась, пробормотав: «Извини, я хочу спать».
— Как знаешь, — обиженно пробурчал он и плюхнулся обратно на подушку. — Последнее время я совсем тебя не понимаю.
— Успокойся, Гарик, все замечательно. Просто я очень хочу спать, — сказала я и, придвинувшись к Игорю, поцеловала в плечо, он хотел было ответить на мою ускользающую ласку, но я резко повернулась на бок и положила руки под голову.
Я закрыла глаза и провалилась в пустую и непроглядную мглу, жутко испугалась и, охнув, открыла глаза, прислушалась — темно и тихо.
«Вот и все! Ты этого хотела?!» — подумала я, медленно закрыла глаза и вдруг очутилась в абсолютно белой, почти пустой, без мебели, прямоугольной комнате с высоким потолком, перед раскрытой дверью балкона широкого трехстворчатого окна.
За легкой тюлевой занавеской виднелись мрачный, как скала, серый дом с пыльными окнами и три огромных раскидистых клена, на желто-красных листьях которых лежали большие остроконечные снежинки.
Вдруг внезапный порыв ветра ударил по верхушкам кленов, срывая мертвые листья.
Снежинки вспорхнули и закружились в воздухе.
Занавеска, вздувшись пузырем, взлетела надо мной, и три пушистые снежинки легли на мою грудь, обнаженную глубоким вырезом черного шелкового платья.
Я вздрогнула.
Он нежно обнял меня за плечи.
— Я сделал то, о чем ты просила, — и его обжигающие губы коснулись изгиба шеи. — Я ухожу. Прощай...
Утром я не стала делать бутерброды с сыром, зеленью и кетчупом, а сварила Игорю три сосиски. |
