Шершавая плоть кирпича беззвучно лопнула, и из черной трещины медленно вытекла желтая маслянистая капля и упала на черные блестящие листья, разлетевшись мелкими брызгами.
Ржавая кованая решетка ворот островерхой башни пронзительно взвизгнула, массивная цепь, стягивавшая створки оглушительно булькнула и скатилась вниз, увлекая за собой большой круглый замок с толстым ключом в скважине.
Он повернулся.
Пахло гарью, нанизанной на ускользающий, пронзительно нежный аромат жасмина.
«Ворота закрыты?»
Отдавшись в затылке, холод камня прояснил его сознание, он облизнул распухшие губы и поднял глаза: над ним в непроглядной тьме беззвездного ночного неба («Ведь должно же оно быть!») медленно проявились срезанная грудь, повисшие лохматые кисти...
«Нет, это эполеты, — подумал он, — что-то из царской жизни, но почему здесь?»
Крупный нос, казалось, мощно втягивал воздух, но глаза были закрыты. «Не может быть, чтобы бюст сделали с закрытыми глазами!» Тяжелые веки дрогнули, сверкнули белки, темные, почти черные глаза, окинув багрово мерцающий пейзаж, стали медленно опускаться. «О, боже! Он хочет увидеть меня!» Ему показалось, а может быть, и не показалось, что гранитная голова наклоняется.
Он вскочил и отпрыгнул от памятника.
В нарастающем вибрирующем гуле перед его ошалевшим взором возникло надгробие с потускневшими золотыми буквами — это было надгробие русского генерала, погибшего в русско-турецкую войну.
«Неужели его привезли с Шипки? Это же далеко?!» — но ослепительный красный свет, смешавшись с тонким свистом и оглушительным треском, брызнули в глаза, и он невольно заслонился рукой.
Сзади него полыхало огромное уродливое дерево, черным иероглифом прорисовываясь на сплошной стене огня, странно, но он не чувствовал жара, хотя пламя бушевало буквально в нескольких шагах от него.
Черные кресты и прямоугольники надгробий исчезали одним за другим в надвигающейся огненной стене, из которой выскакивали люди, бежавшие громадными скачками, почти не касаясь земли, но почему-то не от всепоглощающего пламени, а вдоль него, и это были не восставшие мертвецы, это он понял сразу, иначе его хватил бы удар...
И все-таки ему было страшно, потому что никогда в жизни он не видел горящего кладбища. Как-то механически он повернулся к бюсту, от которого в ужасе отпрянул. Глаза генерала были открыты: белели сиреневатые белки, мелкой дрожью дрожали брови, а рот разъезжался в презрительной ухмылке, и тут он почувствовал запах гари, тот стойкий и продирающий горло запах, который долго не выветривается с потушенного пепелища.
Влажно розовеющие губы шевелились, выговаривая ласковые слова, но звук не долетал до его слуха. Пушистые льняные волосы с медными переливами закрывали ее лицо, и только два блюдца голубых глаз то пропадали, то появлялись из-под длинных ресниц. Она сидела на краешке кровати, и ее прозрачная рука с тонкими подрагивающими пальцами скользила вверх вниз по его груди. Он силился рассмотреть ее, но его тело оставалось недвижимым, и тогда он весь превратился в слух. Казалось, она говорила что-то нежное, очень нежное... Вдруг он почувствовал, что она, чуть зардевшись, говорит, как сильно его любит, ошибки не могло быть, и все же, несмотря на неимоверные усилия, он не мог разобрать ни единого слова.
Внезапно он совершенно отчетливо услышал, будто это прозвучало в его черепе, который представлялся ему мглистой пещерой с круглым, нет, почти шарообразным куполом, и видел себя внутри этой пещеры, на самом дне, он слышал ее голос, отражающийся от стенок, звуки разрастались, становились явственнее, будто кто-то упорно пробирался по узкому коридору со сталактитами и сталагмитами к его пещере, освещенной блеклым голубоватым светом, льющемся непонятно откуда и заполнявшем все подкупольное пространство. Ее приближающийся голос был похож на ласковый шепот обессилевшего северного шторма, он увидел себя стоящим по колено в холодной воде на абсолютно пустынном берегу, заваленном серыми, отшлифованными водой камнями, среди громадных, обросших коричневым мхом глыб, неизвестно откуда взявшихся на пологом берегу сиреневого предрассветного моря.
Когда, прыгая с камня на камень, она начала удаляться от него в шелесте серебристого прозрачного платья, парящего вокруг ее хрупкой, гибкой фигурки, он услышал: «А теперь мы поедем в Мальмё», — и подумал: «А почему именно в Мальмё?»
Бурые утренние сумерки прорисовали острые черепичные крыши невысоких домов небольшого городка, неумолимо надвигающегося из тающей ночи, и в одном из окон, где-то справа от него, застывшего на мосту с гулкими чугунными перилами, в разрыве угрожающе клубящегося облака мелькнуло солнце.
Он обернулся.
Ее нигде не было, и тут его взгляд упал на невысокий полосатый столбик с синей прямоугольной вывеской, на которой белыми буквами, наверное по-шведски, было выведено «Mаlmö», слово состояло из пяти букв, а не из шести, как в русском написании.
«Странная орфография, но почему все-таки Мальмё?»
Тихий шелест ее платья, прозвучавший за спиной, нежно коснулся щеки, он повернулся, оттолкнулся ногами, будто хотел подпрыгнуть, проехал затылком по смятой подушке и ударился правым всклокоченным виском о деревянную спинку кровати.
От неожиданной боли Ириней подскочил на месте, взлетев на мгновение в воздух всем своим грузным телом, и сел на жесткой кровати, машинально опустил голые ноги на пол и только после этого открыл глаза: в узкую щель между желтыми гардинами сочился серый холодный день.
«Ну, а какой еще может быть, как не серый», — подумал он, сжал руками голову, ладони медленно сошлись на лице и упали на колени.
Тупая боль сверлила пятки, покрытые ороговевшей кожей: «Опять перекурил!» — мысленно воскликнул Ириней Модестович, совсем еще не старый мужчина в голубых трусах в мелкий розовенький цветочек и белой несвежей майке, сидевший на кровати с потухшими глазами, и принялся хаотическими движениями вверх вниз массировать мощные, но обрюзгшие икры. Дыхание его было неровным: глубокие вдохи чередовались шумными короткими выдохами, казалось, он еще спал, пытаясь во что бы то ни стало, досмотреть сон, чтобы запомнить его в подробностях, а вдруг он действительно окажется в Мальмё, тогда будет с чем сравнить, но, самое главное, он стремился снова увидеть свою прекрасную незнакомку в серебристом платье, но как Ириней Модестович не напрягался, он так и не смог приблизить к себе ее лицо.
«Надо запомнить, ведь в жизни нет ничего невероятного».
И, может быть, он встретит ее когда-нибудь, и необязательно в Мальмё, порой фантазии уносят нас в совершенно экзотические места.
«Хотя ничего просто так не бывает и не случается».
Но девушка ускользала от него, и, наконец, Ириней с горечью понял, что все будет как обычно: то есть час, может, два, он будет помнить сон во всех подробностях, но постепенно, незаметно для него самого, эти подробности одна за другой начнут исчезать, таять, и как бы он не тщился вернуться в эту восхитительную реальность, он никогда в нее не попадет.
«Только в окружающей жизни с ее удручающе утомляющим, — продолжал он размышлять, — а иногда и убивающим однообразием, все может повториться».
Это было настолько очевидно и неинтересно, что он, то есть Ириней Модестович, встал, подошел к окну и заглянул в щель между гардин на серое утро, на все тех же унылых людей, спешащих в один и тот же неизменный час пробороздить двор... Да, он мог с поразительной точностью предсказать это движение, именуемое жизнью, но даже, если ошибка и закрадывалась в его предсказания, то в конечном итоге она все равно превращалась в закономерность.
«Какие были у нее глаза? Голубые?! Да нет, синие-пресиние!..»
Отведя руки назад, он стал, виляя задом, потирать спину, зевнул и двинулся к кровати с намерением урвать еще десяток минуточек, но открылась дверь и присевший было Ириней резко выпрямился: на пороге спальни фиолетовом атласном халате с черными разводами появилась его жена Дия с масляной маской на лице и плотно сжатыми губами, она почему-то ужасно стеснялась своих пухлых губ, видимо, кто-то сказал ей, что полные губы признак доброты, а ей совсем не хотелось быть доброй, ей казалось, что это не модно: «Посмотрите на топ-модели, у них у всех отрицательное обаяние и откровенный вызов в глазах...»
Дией, как рассказывалось в семейной легенде, ее назвали случайно: мама — Елизавета Карловна Козловская, в девичестве Шевро, однажды увидела открытку с видом театра «Конкордия» в дореволюционном Царицыне, и этот вид, и это название настолько поразили и восхитили воображение Елизаветы Карловны (а в душе она была почитательницей всего дореволюционного, потому что все остальное казалось ей варварским, особенно в России), что она втайне от милого, вечно влюбленного в нее мужа Гаврилы Романыча назвала свою единственную дочь Конкордией, и еще одна тайная страсть безраздельно владела Елизаветой Карловной: она любила, уединившись с дочерью в туалете, выкурить вкусную сигаретку. Муж и отец при всей видимой невооруженным глазом наивности прекрасно знал о пороке своих женщин, но продолжал, блаженно улыбаясь, разыгрывать святую простоту.
Дия, сокращенно от Конкордия, что в переводе с французского обозначает «согласие», — вспомнили сверхзвуковой самолет совместного производства Англии и Франции, ну и замечательно, — Дией звали дочь только в домашнем кругу, поскольку выговорить с утра ее имя, а уж тем более просклонять, не представлялось возможным. Правда, Ириней Модестович пытался в первый год супружества звать ее на американский манер Конни, но это не прижилось.
Итак, Дия с поджатыми губами молча подошла к кровати и стала складывать одеяло, движения ее были резки, почти порывисты, а это был один из признаков того, что она уже накручена «милой» тещей, и делает над собой большое усилие, чтобы не закатить моментальный и сокрушительный скандал.
«Научилась-таки сдерживаться, а лет пять тому назад молча закатила бы пощечину и потом...» — подумал он, дернул за почерневшую от времени веревку, и гардины с тяжелым тарахтением раскрылись. Ириней Модестович прислонил лицо к тюлю, затрепетавшему от его шумного дыхания, и еще раз посмотрел во двор: повсюду лежал снег, исчерканный черными полосами разъехавшихся машин.
— Дия, не знаешь, как сегодня?
— Что «как»? — тихо, едва сдерживаясь, ответила она и стала накрывать постель красным, с золотистой ниткой, индийским покрывалом.
«Делает вид, что не понимает», — разозлился муж, чувствуя, как неумолимо ускользает его восхитительный сон, но все же спросил:
— Ну, погода, как сегодня?
— Не «нукай»!
— Дия, скажи, пожалуйста, какая сегодня погода? Я вчера не смотрел программу «Время».
— Не знаю.
— А-а... спасибо.
И, шлепая тапочками со стоптанными задниками, он побрел в ванную.
— Урод! — процедила она ему вслед, но он услышал скромный комплимент и так же тихо ответил: «Ты думаешь?» Это привело ее в мгновенное замешательство, тут же превратившееся в сверкающие, прожигающие насквозь глаза и часто развевающиеся ноздри, но он этого не увидел.
«Совсем борода седая, как у Ясера Арафата, — разговаривал Ириней сам с собою и про себя. — Пятнистый, как леопард. Чтобы это могло значить: горящее кладбище. Какие у нее были глаза? Синие-пресиние! Ничего не понял, но она любила меня. И почему Мальмё? — Бритва выскребывала шею, ореховые глаза опустились, а подбородок задрался. — Есть в этом что-то неестественное, как у того генерала с кладбища, жуть!..»
Он попытался более внимательно рассмотреть выбриваемую им правую сторону шеи, но от резкого и неожиданного движения рука со станком ушла вправо, оставив на коже две тоненькие параллельные черточки, тут же набухшие кровью.
«А черт, вот и порезался!.. Что-то я сегодня всё черта поминаю...»
Он нагнулся к крану, чтобы смыть кровь и больно ударился виском о край раковины.
Когда Ириней открыл зажмуренные глаза, то первое, что он услышал это был грохот роняемой сковородки и какое-то невнятное повизгивание, он повернулся на левый бок, чтобы заглушить дернувшийся нерв между ребрами и, полежав неподвижно несколько секунд с закрытыми глазами, сел на кровати, почесывая левое плечо левой рукой, тремя пальцами одновременно, потом залез мизинцем той же руки в рот, нащупал с правой стороны, на верхней челюсти, обломок зуба, чиркнул по нему ногтем, и, поглядывая на книги, прошел два раза вдоль стенки с книгами, будто разыскивал нужную ему книгу, затем присел на корточки и внимательно осмотрел свое лицо в зеркале, закрепленном в стенке вместо одного из полочных блоков: зеркало искажало его лицо — нос становился то короче, то длиннее, он дергал головой вниз вверх и ни о чем не думал.
— Слушай, Дия, почему в феврале, да еще на завтрак ты подаешь мне окрошку? Это что — квасной патриотизм? — спросил Ириней Модестович, тупо смотря перед собой на тарелку с голубой каемочкой, но не успел он перевести взгляд на жену, как тут же получил исчерпывающий ответ.
— Мама мне всё рассказала, она всё видела! — сквозь сжатые губы прошипела жена, откидывая назад скатившиеся на лицо волосы: она была особенно великолепна в эти минуты ярости, что в очередной раз и отметил про себя Ириней Модестович, именно в момент проявления ее обжигающей ярости тринадцать лет назад он полюбил ее неистовой любовью, в конце концов растоптавшей его. Тогда на заседании факультетского бюро она так же шипела и откидывала волосы назад. На этом бюро разбирали его персональное дело — взрыв новогодней хлопушки перед деканатом, повлекший за собой непредсказуемые события: сердечный приступ у декана и полную смену нижнего белья у всего женского персонала деканата. Вопрос на бюро был поставлен ребром: «Об аполитичном поведении студента пятого курса кафедры «Теории вероятности и прогнозирования» Иринея Диалектова», — и это антиобщественное поведение, по утвержденным тогдашней высшей школой канонам выливалось в немедленное отчисление из института. Дия, лично еще незнакомая с Ирой (Ира — было его ласкательное имя, однако далеко не всем доступное), тогда у нее был бурный роман с одним из преподавателей кафедры — жутким и самовлюбленным болваном, между прочим, — так вот, Дия доказывала членам бюро («Вот именно, членам!» — подумал Ириней, заглатывая следом за куском бутерброда с ветчиной ложку кваса), что каждый советский человек имеет право на свободное проявление эмоций после успешной сдачи ответственного экзамена. Страстная речь, полностью прошипленная ею сквозь зубы, и спасла его от изгнания из института буквально на пороге его окончания.
— И что же твоя мама...
Но Дия не дала ему договорить:
— Опять это презрительное отношение, пора бы полюбить мою маму! Она так много сделала для нас, а ты абсолютно неблагодарный скот, иначе я не могу назвать эту акцию. Да-да, не удивляйся, именно акцию, которую ты провел расчетливо и хладнокровно, и я уверена, что ты совсем не хотел остаться незамеченным!
— Да, — протянув это «да», начал Ириней, — могу сказать тебе, что я задумал это давно.
Дия настолько оторопела от наглости, с которой он ел окрошку и рассуждал, что села напротив, забросила ногу на ногу и, подперев кулаком подбородок, стала вглядываться в его лицо: а вдруг он все-таки лжет.
— Мне трудно признаться в этом, поскольку я негодяй каких свет не видел! — Он проглотил последнюю ложку окрошки и бросил в рот последний кусок черного хлеба, когда в дверях появилась Елизавета Карловна в байковом халате с большими красными розами по грязновато-зеленому фону, остановилась и, обмирая, привалилась к косяку, держа в левой руке черный испанский веер с пурпурными розами, в попытке прикрыть пожухлую грудь и одновременно второй подбородок. — Но, я надеюсь, — продолжил Ириней с дрожью в голосе, опустив глаза на синие тренировочные штаны с белыми лампасами, — что ты, Дия, и вы, Елизавета Карловна, не воспользуетесь моей откровенностью... Да, я хочу разделить этот грех с вами, самыми близкими и родными мне людьми, ибо довериться мне больше некому, а он, то есть грех, сжимает мое горло мертвой хваткой.
— Говори, Ириней, говори, — в изнеможении пролепетала Елизавета Карловна (в такие моменты она, несмотря на свои шестьдесят восемь лет, превращалась в абсолютную девочку), она вся затрепетала, будто готовилась услышать и пережить трогательную историю гибели под лопастями крейсера невинного детеныша белого кита в Китайском море, слезы навернулись у нее на глазах, да такие, что Дия, оглянувшись на мать, встревожилась. — Я думаю, — продолжила теща, — что мы поможем тебе, Ириней.
— Я злодей и преступник, каких свет не видывал! Вчера ночью я вошел в сверкающий ночными огнями аэропорт во Франкфурте-на-Майне и сдал в багаж чемодан, а сам никуда не полетел.
— Я тебя предупреждала, — выпрямляясь, сокрушенно выдохнула Елизавета Карловна, — он подведет нас под монастырь!
— Мама, да погоди ты каркать, — плотно сжав губы, прервала ее Дия и немигающим взглядом уставилась на Иринея. — Ирочка, и что же произошло дальше? — произнесла она, и он понял, вернее, он точно знал, что дальше последует обморок с закаченными глазами, а затем кромешная истерика с двумя длинными слезами и закусыванием подушки, но все же продолжил:
— А этот самолет взорвался в воздухе, пролетая над Шотландией, и, честно говоря, я просто уверен, что в моем чемодане была бомба с часовым механизмом.
Он театральным жестом закрыл лицо руками, оставив маленькую щелку для наблюдения: при всем своем знании тещи и жены, он всегда предполагал, что когда-нибудь возникнет непрогнозируемая им ситуация, и она наступила.
Конкордия как-то сразу обмякла, лениво забросив спустившуюся прядь черных, с коричневым отливом от мытья хной, волос, и прошептала чуть слышно: «И что же нам теперь делать?»
Теща хлопнула дверью, да так, что мутные с разводами стекла задребезжали в крестовине рамы, и пошла по длинному коридору, приговаривая: «Я знала, я знала! Такой уж он негодяй! Загубил моей девочке жизнь!»
— Не знаю, — не отрывая рук от лица, ответил жене Ириней.
— Надеюсь, ты отдаешь себе отчет в том, что я должна буду сообщить об этом в соответствующие инстанции?!
— Делай все, что считаешь нужным, ты всегда была права в нашей с тобой жизни, наверное, ты права и сейчас...
— Как тебе не стыдно, там же погибли люди!
— Да, погибли... Но, если бы они спокойно долетели до Америки, то вряд ли бы задумались, например, о моей смерти. У каждого человека свой мир и, если в нем кто-то гибнет, то это еще ничего не значит. Эти люди из самолета погибли только в моем воображении. — Ириней Модестович оторвал руки от лица, положил их на стол, чуть-чуть, для эффекта, подрожал ими, подринькал чашкой кофе о блюдце, изображая вселенское волнение, и залпом выпил его, но тут произошло то, чего он совсем не ожидал: на кухню, будто ураган, ворвалась Елизавета Карловна.
— Нет, ты как хочешь, Диечка, но я не могу больше терпеть эти издевательства, я должна сказать! Я понимаю: он тебе муж, а я тебе всего лишь мать...
— Мама, прекрати! Я сама. — Губы ее опять плотно сжались, прядь снова отлетела назад. — Ответь мне, только честно, что ты делал сегодня ночью?
— Ну, вроде бы, выяснили, — поставив на стол чашку без кофе, сказал Ириней Модестович, с вожделением ожидая, что же произойдет.
— Так ты не желаешь сознаваться? — угрожающе сощурившись, сказала Дия. — Понятно! Сегодня ночью, когда мы уже спали...
— Нет, я не спала, ты же знаешь, Дия, что в полнолуние я не могу спать, — вмешалась в разговор Елизавета Карловна.
— Мама, не мешай! — оборвала ее дочь. — Ночью ты встал, открыл окно, встал на подоконник и оросил мамины цветы.
— В каком смысле оросил, сейчас зима и какие могут быть цветы?
— Не придуривайся, ты прекрасно понимаешь, о чем я говорю! — в белом остервенении завопила жена, ей вторила теща. Дия ударила кулаком по столу, и его пустая чашка подпрыгнула и упала в корзинку с хлебом. — Мама, столько лет занималась селекцией, отпугивала воров, а ты, подонок, в одно мгновение всё уничтожил!
Ириней Модестович встал, подошел к окну, открыл его, вылез на подоконник и прыгнул вниз: «Какая большая и светлая луна сегодня», — подумал он, приземляясь в снег по колено.
Четкие черные тени голых деревьев расчертили нетронутый снежный покров немыслимым орнаментом.
«Да, пророк Мухаммед правильно истолковывал Аллаха: что, мол, занимайтесь-ка, ребята, орнаментами, ибо лучше того, что уже сотворил Аллах не будет, а соревноваться с богом — это грех смертельный».
Протяжный вой голодных собак отвлек Иринея Модестовича от философского осмысления бытия, он посмотрел на часы, потом на бледную, милую его сердцу Конкордию, стоявшую у раскрытого окна первого этажа на фоне ярко-красных сетчатых штор, повернулся и пошел на работу, скользя по утренней наледи.
Утро было дивное, прозрачное, в его небесно-голубой сфере не было ни одного облачка, воздух не просто звенел от чистоты, а бесцеремонно проникал повсюду, наполняя легкие непривычными и забытыми ароматами и запахами, стволы голых деревьев, кое-где покрытые коркой льда, ослепительно сверкали, а ноздреватый снег обочин плавился на солнце и, покряхтывая, оседал.
Ириней Модестович Диалектов — инженер-прогнозист первого класса, это все, чего он смог достичь к тридцати семи годам, пару раз глубоко вдохнул бодрящий воздух, голова его чуть закружилась, и он погрузился в размышления, которые не соответствовали ни такой погоде (а к погоде он имел непосредственное отношение), ни тем более человеку, впитывающему ее, после нескольких месяцев удручающей сознание зимы, неровной и рано отступившей, а следовательно, раньше положенного срока подставившей лишенный защиты организм на растерзание авитаминозу и магнитным бурям, усилившимся этой весной в связи с нарастающей солнечной активностью.
«И причем тут солнечные пятна, вот уж, действительно, совсем людям делать нечего, ищут причины на солнце, как будто на земле мало забот! Ну, что такое солнце? Бесконечная термоядерная реакция, ну протуберанцы и всякая прочая гадость», — рассуждал про себя Ириней Модестович, направляя свои стопы к замызганному стеклянному аквариуму станции метро, а стопы действительно нужно было направлять, ибо при совершенно среднем росте, Ириней Модестович обладал ногой двухметрового гиганта, а впрочем, это никак его не характеризует, мало ли у кого какие аномалии в организме, порой не сразу увидишь, кто нормальный, а кто нет, — невооруженному знанием глазу эти отклонения не видны, так же, как пятна на солнце.
«Нет, определенно, что-нибудь сегодня произойдет и обязательно что-нибудь неприличное», — подумал он и постарался прогнать неприятные мысли, потому что полагал, и это не раз подтверждалось на практике: стоит только подумать, так сказать, материализовать, облекая в слова, возникшую мысль в сознании, как она непременно и с ошеломляющей быстротой начинает действовать и воплощается в какой-нибудь невероятный казус, от которого непременно захочется пойти на Бородинский мост и прыгнуть в коричнево-зеленую талую воду Москвы-реки, но до моста еще надо доехать на том же метро, а он не очень хорошо переносил подземные путешествия, да и потом Иринею сразу представлялось (в мельчайших подробностях), как все это будет происходить, и ему становилось неинтересно, можно сказать, скучно, уж больно неэстетично выглядел процесс самоубийства: он живо представлял, как неприятно будет смотреть любопытствующим на его вздувшееся позеленевшее тело с пустыми выкаченными глазами, не говоря уже о водолазах и милиционерах... Он испытывал вместе с ними нескрываемое отвращение к своему воображаемому уже посиневшему трупу и потому медленно спустился по короткому эскалатору в вестибюль станции, махнул единым проездным билетом перед стеклянным, если бы не жующие губы, взглядом контролера, запрыгнул в голубой экспресс подземных трасс и тихонько уселся в углу у самой двери, прикрыв глаза, как, впрочем, делали и все остальные пассажиры, тем самым подтверждая мысль, что как сладко спится в метро после бессонной ночи, проведенной в выяснениях отношений с женой и тещей.
Последнее время Ириней стремился всей душой к одному: быть как все и ничем не выделяться из общей массы, и это настойчивое желание стало его основной душевной доминантой. Входящие в вагон пассажиры обводили окружающих быстро мутнеющим взглядом, убеждались в том, что у всех дела дома идут так же хорошо, и забывались в скачущей дреме мчащегося поезда.
— Станция «Курская», — ему почему-то слышалось «Курбская», — переход на кольцевую линию.
И двери вагона с однообразным стонущим грохотом захлопнулись.
— Какая это «Курская»? Батюшки мои, мне ж ее и надо! — Вскочила с места старушка в задрипанном серо-буро-малиновом пальто и в столь же очаровательном зеленом с бывшей белой полосой платке, а поезд, дернувшись, медленно стал набирать скорость. — Куда ж ты едешь-то, остановись! — Схватив два связанных узла, старушка рванулась к ближней двери, но, увидев, что та закрыта, побежала вперед по вагону, расталкивая узлами стоящих людей. — Ради Христа, выпустите меня отседова! — Ее тонкий, почти визгливый голос превратился в стенания.
Весь вагон, как по команде, открыл глаза и в оцепенении наблюдал, передвигая глаза из одного угла в другой, за стенающими метаниями старушки от двери к двери.
Открыл глаза и Ириней Модестович: перед ним стоял молодой человек в джинсах и с черной сумкой через плечо, лицо его, однако, было закрыто темно-синей истертой обложкой. Напрягая свою близорукость, Ириней Модестович прочитал блеклые буквы: «Франкенштейн». За окном мелькнули последние бело-бурые мраморные плиты. «Бауманская», — подумал Диалектов и хотел снова забыться, но пронзительный крик старушки заставил его обернуться.
— Что ты в меня вцепился, идол! А ну, отпусти! Граждане, куды ж вы смотрите!
Квадратный человек в болотной «аляске» держал старушку под локоть, а она молотила ногами по воздуху и со страхом смотрела на своего одержателя.
— Отпусти, Христа ради, — взмолилась она, — мне к внучке надо, а он вишь, гад, станцию проехал и не предупредил.
— Вам какая станция нужна? — поправив капюшон «аляски», спокойно спросил большой человек с бритой головой, белесыми глазами и белесыми ресницами. — А?
— «Курская», на Курский вокзал мне надо, — пролепетала старушка.
— «Курская» — следующая, — пророкотал бритоголовый и отпустил ее.
Как от сильного толчка, старушка мигом пролетела весь вагон и оказалась у того самого места, откуда вскочила.
Вагон снова погрузился в тревожную дрему и чтение новостей с чемпионата мира по лыжному спорту, где наши лыжники неудачно выступили на очередной дистанции, потому что тренеры не смогли опять подобрать мазь: поскольку в Норвегии неожиданно случился солнечный и ясный день, снег на освещенных местах подтаял, поэтому лыжи простреливали, учащая дыхание спортсменов и увеличивая досаду на их изможденных лицах, но они терпели и шли вперед, толкаясь палками, а газета, проклиная наш родной дилетантизм и низкую техническую базу нашего лыжного спорта, одного из сильнейших в мире, высоко оценивала их моральный дух, мужество и невероятное трудолюбие.
Медленно, не прикладывая никаких усилий, вагон, а вместе с ним и Ириней Модестович, погрузился в сон.
Вагон спал и лицезрел коллективное сновидение, правда, надо отметить, что ничего такого уж в нем, то есть в сновидении, экстраординарного не происходило, ибо коллективный разум, по твердому убеждению Иринея Модестовича не мог уйти далеко и надолго в энергетическом полете из подземного туннеля, но все же многие, если и видели в происходящем что-то необычное, то по свойственной им привычке не верить глазам своим, так же коллективно отвергли приблизившиеся к ним видение, дружными криками: «Нет! Этого не может быть!» И когда один из самых замученных собственной жизнью пассажиров, чуть заикаясь и пришепетывая, заговорил о том, что не надо вот так сразу, можно сказать, огульно отвергать происходящее, то на него посыпался град смешков и явно иронических аплодисментов, да-да, иронических! — и чтобы понять, что такое иронические аплодисменты, попробуем себе представить хлопок одной ладонью; и, когда он, выдержав паузу, но не выдержав аплодисментов, попытался сесть на свое место, то оно было уже занято бритоголовым суперменом в «аляске».
Воспользовавшись паузой после неудачного выступления пассажира, Франкенштейн подошел к маленькой девушке в заячьем полушубке, зачарованно смотревшей на мелькавшие за окнами огни, взял ее за руку, придвинул к себе: она легко поддалась и вдруг прыгнула на него, обхватив руками шею и поддернув короткую черную юбку, скрестила сзади него ноги, и, сплетясь в единое целое, они пошли по вагону, пока не остановились напротив Иринея Модестовича.
И если вагон все-таки вел себя целомудренно и только искоса бросал истомленные нахлынувшей страстью взгляды на сплетенную пару, то старушка, несколько мгновений назад порхавшая по вагону, с нескрываемым сладострастием следила за тем, как робкие, почти невидимые движения, постепенно переросли в колебания большой амплитуды и скорости — вагон завибрировал, задрожал, постанывая, люди тихо заохали, перехватывая поручни...
И вдруг, задергавшись, поезд резко затормозил. Люди попадали друг на друга, чертыхаясь и проклиная машиниста.
«Какая, однако, сладострастная кикимора!» — открыв глаза, подумал Ириней и посмотрел на старушку, а та, как ни в чем не бывало, встала и подошла к двери.
Поезд влетел на серо-мраморную «Курскую» и со скрежетом остановился. Подхватив свои узлы, старушка вышла из вагона чинно и спокойно.
Ириней Модестович перевел глаза на пол, но увидел лишь испарявшиеся мокрые следы парня, читавшего шедевр Мэри Шелли.
«Так, Франкенштейн умотал. Кажется, теперь можно отдохнуть...»
Ириней Модестович взял себя на руки и поплыл, разрезая небольшие пенящиеся волны. Добравшись до берега, он мощно покрутил задом, затем головой, стряхивая воду, и вдруг обратился к вышедшей вместе с ним из вагона растрепанной женщине с лицом озабоченного пекинеса.
«И куда подевалась моя застенчивость?» — подумал он, она же подумала: «И куда подевалась его застенчивость и нерешительность?!» — но ничего вразумительного ответить на свои простенькие вопросы они не смогли.
Ириней Модестович резким, как бы выброшенным движением, схватил ее за локоть и отвел в сторону, причем женщина совсем не сопротивлялась, ведь не смогла же она решить для себя, а заодно и для него, вопрос о его застенчивости и нерешительности, следовательно, у нее не было ни сил, ни возможности, чтобы оказать мало-мальский отпор, ибо они, то есть силы, ушли мгновенно: так иногда бывает в жизни — ноги подкашиваются, становятся ватными и абсолютно не хотят двигаться.
«Вы, извините меня, ради бога», — горячо зашептал Ириней ей на ухо: пассажиры, а все они спешили на работу, совершенно не обратили внимания на этот внезапный пассаж в сторону, ну, абсолютно, никакого, впрочем, у сидящей на мраморно-деревянной скамье утренней парочки, которая в перерывах между грохочущими поездами успевала не только, можно сказать, очень целомудренно поцеловаться, но и заглянуть друг другу в глаза, наслаждаясь их первозданной глубиной, — так вот у этой парочки мелькнуло невольное подозрение: «Эге! что-то тут не то!» — но на этом возгласе их размышления испарились, а губы наоборот сблизились, однако это уже не имело никакого значения для Иринея Модестовича, который после бурного и горячего извинения, продолжил свою, прерванную влюбленной парочкой мысль: «Извините меня, за мою назойливость и даже, можно сказать, грубость, но вы, когда собирались на работу, посмотрели на себя в зеркало?..»
Он застыл на полуфразе, испугавшись своей очаровательной наглости, даже как-то внутренне зажмурился, ожидая хлесткого удара в ответ, и он последовал: «Вы на что намекаете? — судорожно бросившись искать в сумочке зеркальце, тонюсеньким сюсюкающий голосом спросила похищенная Диалектовым женщина. — Ой, вот так всегда, и опять из-за него!.. Боже, по-моему, я забыла его выключить!..»
Она присела на угол скамьи, выжидательно смотря на Иринея Модестовича, и он не замедлил спросить: «Кого?.. Кого выключить?»
— Утюг! — пролепетала она.
Ириней облегченно вздохнул.
— Да нет, вы его выключили. Вы просто-напросто неправильно соединили верхнюю часть тела с нижней. Не расстраивайтесь, это бывает, особенно спросонья, потом вы, наверное, торопились на работу.
— А вы откуда знаете?
— Что я знаю?
— Что я его выключила?
— Уверен! Поэтому, когда вы идете, извините меня, ради бога, складывается впечатление, что вы кособокая...
Тут только она окинула себя взглядом и охнула.
— Точно! не на ту кнопку застегнулась! Но же что делать?
— Не знаю, а впрочем, когда поезд уедет... — На шумную «Арбатскую» ворвался переполненный состав, быстренько выплюнул на платформу следующую порцию центровых работников и помчался дальше. — ... я загорожу вас, а вы перестегнете свои кнопки.
Людской поток иссякал, парочка снова потянулась друг к другу для очередного целомудренного поцелуя, не менее целомудренного пожатия и горячечного потискивания.
Ириней развернул газету «Советский спорт» и начал почему-то притоптывать ногой, присвистывая ей в такт. «Эге-ге! здесь что-то не то», — снова мелькнуло в головах целомудренных любовников, но их губы уже слились.
Юбки кособокой мадам зашуршали, свист усилился, раздался щелчок, она выскочила из-за спины и газеты Иринея Модестовича и, на ходу обернувшись, игриво бросила: «Нахал!»
Глядя ей вслед, Ириней подумал: «Зря она торопилась, надо было перещелкнуть еще на одну кнопку, потому что внимательный голубой глаз все же увидит незначительный перекос».
За спиной захлопали автоматически раскрываемые зонты: на улице стал накрапывать мелкий дождь, похожий на пыль, поднятую с земли сильным ветром. Когда эта почти невесомая пыль попадает в глаза, то не режет их, а покрывает и тело, и одежду тонкой изморозью блестящих шариков, сверкающих на солнце, но сквозь мутные стекла третьего этажа научно-исследовательского института, где работал Диалектов, его лучи лишь размазывались по одежде, проявляя незаметные до этого масляные пятна от еды, когда-то пронесенной мимо рта.
Ириней стоял у такого мутного окна, раскуривая сигаретку и одновременно открывая продолговатую форточку. Мокрый воздух проглотил первую порцию свежевыдохнутого дыма и приготовился ко второй, но его ожиданиям не суждено было сбыться, ибо подошедшая сзади короткая луноликая Лидия Незовибатько (она терпеть не могла, когда ее звали полным именем или по фамилии) вдруг положила руку ему на плечо, и он сразу же понял, что пора идти на утреннюю пятиминутку к Юлию Августовичу Назаретскому — начальнику отдела перспективного прогнозирования.
— Где? Опять в Пилатовке?
— Да! — ответила Лидия и как-то по-особенному торжественно дернула головой: она всегда благоговела перед Юлием Августовичем, потому что считала его достойнейшим человеком; особое восхищение у нее вызывали его ордена, особенно один, он, кажется, был шведским и назывался очень романтично «Полярная ночь» — черный крест на фоне белого эмалевого круга; да и потом пятиминутные заседания у начальника отдела являлись для Лидии, так по крайней мере ей казалось, чудесным проникновением в высшие, еще непознанные ею сферы человеческого бытия, и энергии, аккумулированной Лидией во время этих многочасовых бдений с утра до обеда, а иногда и до конца рабочего дня, хватало ей на несколько дней, а порой и на целую неделю.
Ириней Модестович в самом начале своей карьеры подшучивал над этим благоговением и даже в шутку назвал кабинет Юлия Августовича Назаретского «Пилатовкой», но древняя легенда о человеке, сыне Божьем, никакого отношения к этому названию не имела, название это явилось из простого воспоминания: когда-то давно, на заре семейной жизни он с молодой красивой и очень страстной Конкордией отправился на отдых к морю, и на полпути, где-то между Курском и Белгородом, за окном скорого поезда мелькнул полустанок, а может, и станция под названием «Пилатовка», в центре земляной платформы, перед белым одноэтажным зданием с двумя толстыми колоннами, на цветущей клумбе среди красных георгинов Ириней увидел сидевшего в кресле гипсово-бронзового человека в орденах, вокруг которого сновал туда-сюда хоровод взрослых мужиков в красных сапогах и расшитых крестиком рубашках, второй круг хоровода замыкали пионеры в белых рубашках с красными галстуками... Вот так и появилось название: «Пилатовка», но все кто, не знал эту старинную историю, а знали ее немногие, потому что она носила личный, можно сказать, интимный характер, подозревали Иринея Модестовича в тайном недоброжелательстве по отношению к товарищу Назаретскому, который вот уже двенадцатый год беспорочно возглавлял отдел перспективного прогнозирования.
Поднявшись по эскалатору и пройдя сравнительно длинный и сумрачный коридор со снующими вокруг людьми, Ириней Модестович оказался в огромном сводчатом зале с мозаичным портретом лысого вождя на торцевой стене, надо, однако, отметить особо, а Ириней Модестович всегда это отмечал, оказываясь здесь, что портрет второго, но не лысого, а усатого вождя был выбит в свое время не слишком удачно, можно сказать, небрежно, а заделан и вовсе плохо, короче говоря, художники слишком торопились угодить не на шутку разбушевавшемуся начальству.
Каждый раз, когда Ириней Модестович оказывался в этом сводчатом, но не гулком зале, то вспоминал, как в глубоком детстве это развевающееся гранитно-мраморное знамя закрыли деревянным щитом, на котором большими буквами, а возможно, эти буквы казались ему большими только тогда, было написано: «Реставрация».
«Реставрация, так реставрация», — подумал Ириней, и его лицо перекосило невыразимой словами мукой, ибо, посмотрев на щит «реставрация», он мгновенно представил, что, как только он придет на работу, закурит сигаретку и с наслаждением выдохнет сладковатый дым в сырой воздух за форточкой, к нему обязательно подкрадется Лидия, положит руку на плечо и поведет его на двухчасовую пятиминутку к Назаретскому, давно подозревавшему его, Диалектова, в тайном недоброжелательстве. Он, то есть Назаретский, смутно ощущал скрытую где-то глубоко в душе Иринея Модестовича явную иронию по отношению к его столь почитаемому другими сотрудниками отдела ордену «Полярная ночь».
С этим перекошенным лицом и чуть прищуренными, покосившимися глазами Диалектов подошел к широкой лестнице в центре зала, и тут с обеих сторон на станцию ворвались «голубые экспрессы подземных трасс», и вокруг его поникшей от невеселых, но обычных предчувствий фигуры началось маленькое левое и правое столпотворение, но когда он все же пробрался в узкую горловину следующего перехода, то ступить, увы, было некуда: весь проход доверху перегородили светло-коричневые ящики, на которых он по-русски прочитал: «Бананас», — надписи были латинские, но кто же не поймет, если он только в своем уме, а не в чужом, что перед ним необыкновенное лакомство — колумбийские бананы...
Двое мужчин в чем-то сером с красными полосками то ли на лице, то ли на кроссовках, тщетно пытались взвалить себе на плечи и на другие подходящие места ящики с бананами, а толпа, молча прижавшись к холодным стенам, чтобы не быть раздавленной толпой наступавшей, несколько мгновений недоумевала, но смелый жест Иринея Модестовича, выхватившего из коробки желтый банан, привел ее, то есть толпу в движение и, даже, можно сказать, в азарт, послышались крики: «Ты куда прешь, я первая стояла!» или «Идите вы к чертовой бабушке!.. маме или дедушке!» — а кто-то из наиболее интеллектуальных предложил писать номера на ладошке и, окинув взглядом коробки, аргументировано доказал, что давать в одни руки больше двух килограммов нельзя, иначе всем не хватит. А в это время у Иринея Модестовича назревали неприятности: один из серых мужчинок с красными полосочками на кроссовках, схватил его за руку и откровенно по-хамски процедил, искря железными зубами: «Гнида очкастая, ты почему бесплатно схватил?! А? Это тебе не семечки на рынке на халяву лузгать! У, гад!» — но Ириней Модестович с быстротой спринтера, обколотого стероидами, достал из кармана смятый рубль и, впихнув его в металлический рот ругальщику, с достоинством проговорил: «Ну, что ты Кузя, не надо так печалиться, так можно сильно похудеть! Да и очков у меня нет, но это не важно», — отколупнул лепестки кожуры банана и пошел по пустынному белокафельному коридору, повернул налево, вышел в небольшой зал с круглой люстрой, помотал головой туда-сюда, подумал почему-то и, наверное, о чем-то и юркнул налево на маленький эскалатор.
Дверь громыхнула, и жаркий душный день обхватил его и понес по раскаленному асфальту, а впрочем, никому неизвестно какая сегодня погода.
Перед Иринеем Модестовичем лежал путь — путь изведанный, истоптанный им вдоль и поперек, правда, поперек он отваживался ходить очень редко, только в экстренных случаях, когда совсем уж поджимало, давило и вынуждало, к тому же при поперечном движении чаще, а вернее, всегда, встречались блюстители порядка со свистком в зубах и палкой в клеточку в руках, а он не любил, но это не важно, что Ириней Модестович не любил...
И вот, как только день принял его в свои объятья и понес, перед глазами Иринея Модестовича возникла светло-коричневая картонная коробка, по размерам чуть поменьше, чем для бананов, поуже и повыше, и вся переплетенная расписными лентами, но синяя крупная надпись выделялась особенно. Владелец очевидно был весьма горд этой надписью и чрезвычайно горд содержанием коробки, улыбка просто-таки не сходила с его уст. На коробке в синей жирной рамке было написано по-английски, буковка к буковке: «Trident».
«Прекрасно! — подумал Ириней Модестович, — уже продаем, а упаковка какая, ну просто по высшим мировым стандартам!» — но тут его внутренний голос осекся...
«Как же так? — возобновил внутренний монолог Диалектов. — Ведь это ракеты подводного базирования! Что он будет делать с ними в городе? А ладно, это его проблемы, да и потом с чего-то я решил, что он городской житель, вот и шляпа у него мятая, нет, определенно он из провинции».
— Товарищ! — Ириней Модестович обратился к высокому мужчине, лет этак пятидесяти, с вышеупомянутой коробкой в руках. — Скажите, пожалуйста, у вашей замечательной, я надеюсь, игрушки боеголовка с разделяющимися частями?
Ответ был сокрушительным: «What do you mean?» — и тяжелая дверь в кабинет Назаретского с тишайшим мелодичным скрипом, похожим на «Маленькую ночную серенаду» Вольфганга Амадея Моцарта, раскрылась перед ним.
Оказавшись лицом к лицу с неизбежностью, Ириней Модестович успел мысленно окинуть себя взглядом, вспомнил Дию, ее черные с коричневым отливом волосы, и сказал себе, почти вслух: «Какие уж тут серенады... Синедрион да и только!»
— Итак, товарищ Диалектов, мы без вас проанализировали ваш прогноз и пришли к выводу, что, несмотря на объективные данные и аргументированные доводы, приводимые вами, о господствовании над нашим ареалом антициклона большой глубины, что, собственно, подтверждается представленными космическими снимками, мы, то есть совет отдела, решили, — сказал заместитель начальника отдела Василий Юденич, по матери Деникин, и мелко покивал Иринею Модестовичу на Назаретского, который в свою очередь окутал его, Диалектова, густым серо-зеленым взглядом, — назначить на завтра пасмурную погоду с кратковременными дождями и порывами ветра при дожде до восемнадцати метров в секунду, а вечером грозу с возможным выпадением града...
— Вы «за»? — прошелестел, словно притаившаяся буря в пустыне, загустевший взгляд товарища Назаретского, и он поправил на левой стороне груди шведский орден «Полярная ночь» — черный крест на белом фоне.
— Я-то «за», — ответил безразличным взглядом Диалектов, — но...
— Давайте проголосуем?! — облегченно выдохнув, перехватил инициативу Юденич, беззастенчиво пытаясь выдать этот выдох за окончательную победу: «Слава Богу, Диалектов молчит! Что я говорю? Господи, я же атеист!» Он вдруг испугался и быстро пересчитал голоса.
— Итак, Юлий Августович, семеро — «за», «против» — нет, «воздержались» — двое, я думаю, что мы со спокойной душой можем утвердить такой прогноз на завтра и передать его в соответствующие инстанции. — Деникин стремился стремительно закончить совещание, но медленный рациональный ум Назаретского, а он любил думать и говорить о своем рационализме, ибо как-то услышал такую оценку о себе наверху, остановил Юденича, пытавшегося бурей и натиском закруглить двухчасовую пятиминутку.
— Пусть, однако, объяснятся те, кто воздержался. По-видимому, у этих товарищей есть аргументы и доводы для подобного решения. Кто будет говорить первым? А? — в голосе начальника прозвенел металл, но Ириней Модестович не понял какой именно: медь или сплав, а может, цирконий; он, то есть цирконий, не поддается вредному влиянию окружающей среды и никакие грозы с градом ему не страшны...
Вдруг дверь резко распахнулась, и в кабинет товарища Назаретского через какое-то мгновение вошел... однако за это будоражащее мгновение все присутствующие успели встать и вытянуться в струнку, выжидательно смотря на беспечного, расхлябанного, но почему-то как обычно не спорившего Диалектова, ибо по вытянувшемуся по вертикали выражению многозначительного или многозначащего лица, — что в столь ответственный момент совершенно не важно, — Юлия Августовича, на ухо которого что-то настойчиво и, более того, горячо шептал вошедший молодой человек в сереньком твидовом костюмчике и голубенькой рубашечке с серой папкой в руках, — все поняли, их просто как молнией поразило, что Диалектова забирают вышестоящие инстанции.
Когда всем отделом Иринея Модестовича вывели из подъезда института к черной, поблескивающей никелем «Волге», у него мелькнула мысль о смерти — очень миленькая и забавненькая: он вдруг живо представил, что так же будут провожать его гроб, не хватало только цветов и редких тревожных ударов латунных тарелок. «А жаль! было бы намного торжественнее и пристойнее...»
А Лидия шла вверх по лестнице и шевелила плоскими покусанными губами: «Почему Диалектов, почему он, а не я? Ну, в конце концов, Юденич, хотя он тоже придурок!..»
«Интересно о чем это она, о похоронах?» — подумал Ириней Модестович и, проезжая по улице мимо старинного особняка с полуразрушенными облупившимися колоннами, увидел как из перекосившихся дверей вышел человек, сокрушивший его «What do you mean?», но тот был уже без коробки с надписью синими буквами в жирной рамке «Тrident».
«При чем тут похороны, гробы? Фу, какая мерзость! И при чем тут ракеты «Trident» подводного базирования с разделяющейся боеголовкой? Жаль, что нельзя будет спросить у Диалектова, оттуда, куда его повезли, не возвращаются...» — садясь на обшарпанный стул и закидывая ногу на ногу, подумала Лидия и рассеянно посмотрела на свой стол, заваленный космическими снимками завихряющихся и развихряющихся облаков.
Естественно, что Лидия, мысленно перемывая косточки Диалектову, а заодно и Назаретскому, Юденичу и прочим сотрудникам института, напророчила: Ириней Модестович не вернулся ни на свое рабочее место, ни к любимому низкому подоконнику, где он так любил по утрам раскуривать сигаретки.
«Вот гад! — в очередной раз помянула его хорошим словом Лидочка. — Небось, теперь «Мальборо» раскуривает, где-нибудь на двадцатом этаже».
И оказалась катастрофически права: сигареты действительно были американские, но только «Кэмел» и в мягкой пачке, однако не у Диалектова, а у его сопровождающего в голубенькой рубашечке и твидовом костюмчике. Он любезно угостил Иринея Модестовича и даже щелкнул пьезозажигалкой. Было тесно, и Диалектов спрятал сигарету в кулак, будто замерз и, безусловно, был прав: за выпуклым стеклом вертолета потрескивал двадцатиградусный мороз.
Но утро уже перестало быть утром и громадные щербатые и шершавые лопасти вертолета, удачно приземлившегося, а точнее, совершившего посадку на небольшой крыше единственного в городе небоскреба, замерли рядом с измочаленным государственным флагом.
Этого Ириней Модестович перенести не мог, он выбрался из вертолета, подошел к флагштоку и дернул вниз стальной трос, заржавевший от сильных прошлогодних дождей.
— Можно подумать, что до прошлого года сильных дождей не было! — сказал он молодому сопровождающему в голубенькой с красной, едва заметной крапинкой рубашке (что отметил про себя Ириней), отцепляя карабины от троса, а затем со знанием дела, внушенным ему Дией: «Вот еще, буду я стирать твое нижнее белье! — Она хотела было сказать грубость, но ляпнула через нависшую грозненькую, с синеватым отливом паузу. — Это не гигиенично и... неэстетично, так что ты сам стирай свои трусы, а заодно и носки», — и плавно удалилась в комнату родителей; Ириней выжал с этим приобретенным знанием флаг, а потом несколько раз полоснул им по свежему послеутреннему ветру и, убедившись, что флаг почти высох, водрузил его обратно.
Торжественно, почти как на своих похоронах, так живо представленных в диком воображении Лидочки, — да-да, на умопомрачительной высоте тридцатого этажа, а не двадцатого, как предполагала его коллега, то есть Лидочка, здесь она превратилась в очаровательного, но никчемного Лидунчика, — он поднял государственный флаг на должную ему высоту.
«Что ж, прекрасно!» — подумал молодой сопровождающий в твидовом костюме, по крайней мере, именно эта фраза мелькнула в голове Диалектова, и он тихо шепнул на ушко Дии: «Прекрасно, так прекрасно!» — но к своему сожалению, внезапно убедился в том, что его дорогой Конкордии рядом нет.
— Нутись, и какие же наши следующие действия? — усаживаясь в мягкое и коричневое кресло вертолета, спросил Ириней Модестович, фамильярно поглаживая ручку юноши, перепутав ее с никелированной ручкой двери, и удивился, конечно, про себя, ничем, однако, не выдавая своего удивления (он иногда мог управлять своей мимикой и своими ореховыми глазами), почему он вдруг заговорил на старореволюционном диалекте, так что оставалось лишь добавить к «нутись» «батенька», и все становилось на свои законные места, но обитая черной кожей дверь открылась...
Потрясающие, синие-пресиние глаза с густыми и изогнутыми, как мечи японских самураев ресницами, неподвижно и, как показалось Иринею Модестовичу, пристально смотрели на него несколько минут, в его глубину, проникая все глубже и глубже... но он вовремя остановил этот взгляд и переправил его извивающуюся и упругую линию в храм своей души, то есть в сердце: перед ним возникла пустая трибуна шведского хоккейного стадиона «Глобен» с оранжевыми пластиковыми креслами, девушка откинула назад льняные с медными переливами волосы, но лицо, он не мог вспомнить ее лицо, он только чувствовал, что это она — мечта его непознанной любви, но вдруг эта прелестная картинка искривилась и помутнела, дождь плотными струями побежал по пыльному окну кабинета, оставляя на стекле радужные змеящиеся полосы.
Черная кожаная дверь действительно раскрылась и металлический... «Опять металл! — подумал Диалектов, сотрудник отдела перспективного прогнозирования метеорологического института. — И как, оказывается, бывает прав коллектив: проголосовали за дождь, и он случился, несмотря на объективные данные о господствовании антициклона над городом. Нет, с коллективом необходимо считаться, а не отделять себя от людей непроницаемой стеной отчуждения и непонимания. Да-да, Лидочка сто раз была права!» — но голос, металлический голос продолжал рокотать в маленькой приемной с деревянными панелями из мореного дуба, непроходимыми изумрудными зарослями семи пальм в кадушках из заменителя красного дерева, с двухкамерным холодильником «ЗИЛ», тремя печатными машинками, двухтумбовым письменным столом и компьютером «АйБиэМ» с неприличной приставкой «ПиСи».
— Товарищ Диалектов? Ириней Модестович? — наконец отчетливо услышал он голос секретарши в затемненных очках в каплевидной латунной оправе.
— Их называют «Макнамара», — заметил Ириней Модестович.
— Что? — спросила секретарша. — Какой Макнамара? Роберт? Бывший министр обороны США? Вы с ним знакомы? Извините, я должна в таком случае доложить!
— Нет, Роберт Макнамара тут ни при чем, но он тоже носил темные очки в такой оправе, — Ириней понизил голос до интимности. — Между прочим, они вам очень идут, ну, просто очень! — и получил в ответ полуразвалившуюся улыбку.
— Михаил Кузьмич Тевтонский ждет вас, но заранее хочу предупредить, — секретарша тоже перешла на интимно вибрирующие интонации, и Ириней вздрогнул: он вдруг представил, что, коснувшись ее широкомасштабной груди, упадет в обморок при первой же появившейся из-за корсажа жабы, — разговор вам, товарищ Диалектов, предстоит серьезный, наберитесь терпения, но ни в коем случае не облокачивайтесь на стол и не подавайте руки Михаилу Кузьмичу: они у него стеклянные.
Дверь спружинила, и, получив мощный толчок чуть ниже спины (уже не первый за этот день), Ириней, распластавшись в воздухе, пролетел добрый десяток метров параллельно полу, покрытому пухлыми коврами из Бурунди с жуткими одноглазыми черепами, и точнехонько упал в руки полногрудого человека, сидевшего в массивном кожаном кресле с этакими завитушками в виде ветвей яблонево-грушевого дерева.
Михаил Кузьмич охнул, крякнул, кажется, пукнул и заорал благим матом: «Руки, мои руки! Гнусный человек, вы разбили их вдребезги!»
Действительно, когда Ириней упал задними конечностями в легких в клеточку тряпичных туфлях на стол, покрытый зеленым сукном в белую квадратную шашечку с китайским знаком «Ян и Инь», то что-то хрустнуло, брякнуло и звякнуло, но ему показалось, что это брякнула его коленная чашечка.
— Да ничего я не разбил, вам привиделось! — нагло сказал он, опускаясь на колени перед Михаилом Кузьмичем Тевтонским. — Не велите казнить, велите миловать, Вашество!
— Прекрасно, прекрасно! С чувством юмора у него все в порядке, — ласково, почти нежно пророкотал Тевтонский, на что твидовый юноша, понимающе кивнул. — Он нам подходит, мы не ошиблись в выборе. Должен вам сказать, Ириней Модестович, да встаньте вы с колен, тысячи и тысячи биографий перебрали мы прежде, чем остановиться на вашей кандидатуре. Ночами не досыпали, да-с! Но время! Время-то какое?! Обязывает трудиться без устали, не смыкая глаз. Бывало, извините, в туалет даже некогда сходить. Хорош?!
— Безусловно, Михаил Кузьмич, — с готовностью шкодливо улыбнулся юноша в голубой с красной крапинкой рубашке.
«Эге-ге, — подумал Диалектов, — да, здесь не только красной крапинкой попахивает, но и желтенькой».
— Ириней Модестович! Вы наш первый... — Михаил Кузьмич смахнул крупную слезу с маленькой золотистой звездочки на груди. — Вы наш... — Он еще раз запнулся. — Скэвенджер! И не отказывайтесь, я понимаю, тяжело возлагать на себя сей труд, но если не вы, то кто? Приступайте, приступайте и не сомневайтесь! На первых порах мы, конечно, поможем, а дальше вы уж сами, дорогой Ириней Модестыч! — Дверь вертолета захлопнулась, ветер от щербатых лопастей заходил по короткой зеленой траве, и черная точка медленно скрылась из глаз, растворившись в ясном голубом небе, пропев на прощанье: «Ку-ку, Вася!»
— А может, мне все это показалось... — вслух засомневался Ириней Модестович Диалектов, сидя на ободранном стуле под незапятнанным небом в стальной скорлупе огромного ковша гигантского шагающего экскаватора, стоявшего посредине глубокого выработанного песчаного карьера с золотистым игривым песком и зеленоватой теплой водой в идеально круглых лужицах вокруг умершего, задравшего вверх свою единственную с искалеченными жилами руку механического чудовища.
Ириней провел ладонью по шершавой, ржавой стенке ковша и распорол мизинец о невидимую зазубрину: «А черт!»
Засунув кровоточащий палец в рот, он оперся левой рукой на отполированные перила и стал медленно подниматься по лестнице на третий этаж школы, выкрашенный розовой краской и расписанный бордовыми полосами и кругами, вспоминая, что в определенном для мальчиков возрасте прятался на переменах в темных уголках лестницы, вжимаясь в стену, задирал голову и смотрел под короткие юбочки, снующих по лестницам девочек. Бурные приливы крови к вискам, под тонкой кожей которых пульсировали голубые сосуды, казалось, расколют голову на полушария, и, затаив дыхание, он тщетно пытался остановить этот стремительно низвергающийся поток крови и неосознанных ощущений... но по лестнице пролетала незабвенная десятиклассница с короткой стрижкой пепельных волос и огромными желтыми глазами, скрытыми под модной металлической оправой очков, в тонких узеньких трусиках с мерцающим цветком крутого лона, и Ира сползал по стене на пол, закрывая лицо руками, но в его воспаленном внутреннем видении возникала ее длинная нога, обтянутая матовым серым чулком в черных остроносых туфлях с почти неприкрытым мизинцем, и эта тонкая черная полосочка, отделявшая его от других пальцев, привела к тому, что Ириней Модестович потерял равновесие и чуть было не скатился по ступенькам вниз, но все же удержался, с трудом переводя дыхание.
А из-за белой резной двери вдруг возник и медленно нарастал хор детских ломающихся голосов:
Я хочу быть с тобой,
Я хочу быть с тобой,
И я буду с тобой-ой-ой!..
Оправившись от внутреннего любовного удара, Диалектов шел по прямоугольному, залитому солнцем коридору, невольно улавливая топографические названия, исторические даты, громогласное извлечение квадратного корня, но у комнаты номер девятнадцать он остановился, голос учительницы, говорящей по-английски, напомнил ему незабываемую им мучительницу на поприще английского языка Сюзанну Ричардовну Рокцифер, и как-то само собой всплыл в памяти перевод его новой профессии «скэвенджер».
— Нет, все-таки надо открыть глаза, а вдруг мне это не приснилось?
Ириней открыл глаза, нащупал босыми ногами тапочки, и в этот момент в комнату в фиолетовом атласном халате с черными разводами вошла Конкордия.
Диалектов огляделся и, поняв, что это был сон, зябко передернул плечами.
— А кровать у нас замечательная, — грустно заметил он, поднимая глаза с мягких изумрудно-зеленых тапочек Конкордии, скрывавших тонкую полосочку между мизинцем и другими пальцами.
— Доброе утро, Ирочка, — сказала Конкордия и подставила пухлые губы для поцелуя.
— Доброе утро, Дия, — целуя жену в щеку, ответил Ириней Модестович и посмотрел на распоротый мизинец правой руки с запекшейся струйкой крови.
