Август.
Последний день лета... Тихий и нежный.
Разглаживая трепещущие в ознобе травинки, сиреневые сумерки медленно растекались по желтеющему полю.
Прозрачный хрупкий воздух, мутнея, размывал колючие очертания далекого, таинственно мерцающего леса.
Внезапно ослепительно белый свет взорвал землю, но оглушительно ревущая тень, изрыгающая пламя, рассекла его, и переливающиеся обломки, кружась, упали на остывшую землю.
С визгливым стоном огромные колеса врезались в серый бетон, окутывая дрогнувшее пространство сизым дурманящим маревом, в котором растворился сверкающий силуэт серебристого огнедышащего чудовища, свалившегося с прозеленевшего небосвода.
Сквозь его замирающий рев послышалось нудное блямканье дребезжащих колокольчиков.
«Внимание! Произвел посадку самолет авиакомпании «Эр Франс», прибывший рейсом 2044 из Парижа. Встречающих просят пройти в правое крыло аэровокзала. Attention please... »
*
Тугой ноющий гул, казалось, прогнул широкое коричневатое стекло, и рассеянный взгляд, скользнув по черной крестовине стеклянной стены, остановился на разбитых белых кроссовках, аккуратно стоящих у красного пожарного ящика с песком, на крышке которого покоилась военная фуражка без кокарды.
— Вот так всегда: был человек — и нет человека.
Почесав пальцем висок, Вадим пошел было дальше, но резкий укол в шею заставил его обернуться.
Из-за тонированного стекла его буравил мерзкий взгляд человека в черной маске и черном комбинезоне с короткоствольным автоматом наперевес.
— Ого, да тут у нас маневры!
В узкий коридор вооруженных людей в черных комбинезонах и масках влетело развевающее белое полотнище и исчезло в зияющем чреве длинного черного лимузина, сверкнув на прощание невыразимой тоской в черных маслянистых глазах.
Не успел Вадим посочувствовать промелькнувшей тени арабского шейха, как следом за ним в лимузин впорхнула длинноногая блондинка в красном платье и небрежно наброшенной на покатые плечи пелериной из голубой норки.
— Бедняга, прилетел за тридевять земель, а прынцесса крашеная! И попка рыхлая.
*
В свои тридцать семь лет Вадим Набоков — известный рекламный арт-директор и не менее известный эротический фотохудожник, выглядел довольно молодо, лишь веерок тонких морщин вокруг цепких глаз да легкая проседь в висках выдавали его истинный возраст.
Еще в юности, когда природные силы только-только начинали будоражить его воображение и плоть, он интуитивно, а скорее инстинктивно предвидя бурную молодость, стал тщательно следить за своей физической формой. И не ошибся, природа по достоинству наградила его за упорство, наделив удивительным сексуальным даром, которому никто не мог противостоять, даже мужчины, но с ними он предпочитал вести исключительно интеллектуальные баталии.
*
— Предъявите документы!
— Я похож на лицо кавказской национальности? — Замерев у черной двери туалета, Вадим обернулся: над ним возвышался запакованный в бронежилет сержант милиции с крупно вырубленным серо-бронзовым лицом, подозрительно смахивавшим на яростный лик пролетария с молотком из известной скульптурной композиции Веры Мухиной «Рабочий и колхозница». — Внушает.
— Стоять!
— Не могу, очень писать хочется.
— Руки на голову!
— Ой-ей! Не трогайте меня! Больно, мне больно!
— Дрюндель, ты?!
— Только тебя не хватало! — пробормотал Вадим, натолкнувшись в попытке выкрутиться из смертоносных ручищ сержанта, на выходившего из туалета одноклассника Витьку Семенова, по прозвищу Сэм, теперь плотного, квадратного мужчину в синем форменном пиджаке служащего аэропорта, чей подлысевший лоб выдавал бывшего военного. — Здорово, Сэм!
— Отпусти его, Захар. Это наш человек. Я кому сказал!
— На этот раз ты, кажется, вовремя, — повел шеей Вадим и кивнул на удаляющегося грозной поступью, словно его скульптурный прототип, милиционера. — Ну и порядки у вас здесь, даже в туалет без досмотра не попадешь.
— Да это все из-за какого-то нефтяного шейха. Он тут приехал с нашими девчонками оттянуться в легкую, а нас на уши ставят. Ты туда?
— Не, расхотелось.
— Какими судьбами? Встречаешь? Провожаешь?
— В зале прилета? Кстати, Сэм, маленькое замечание: окружающим должно быть совершенно безразлично, как меня звали в пятом классе.
— Видел кого-нибудь из «наших»?
— Из «ваших» — никого.
— Ладно, не лезь в бутылку, в кои-то веки... Помочь?
— Спасибо, не стоит.
— Анька летит? Из Рима?
— Не угадал. Две суперские порнозвезды из стольного граду Парижу.
— Правда? Познакомь, а?
— Проблемы?
— Да нет, но все-таки живьем увидеть...
— Извини, но это вряд ли, у них куча охранников.
— Не хочешь, как хочешь. Вообще-то, кинозвезд обычно встречают в VIP-зале. Ладно, я пошел. Анюте привет. Или она теперь Лаура?
Вадим с тоской посмотрел вслед плавно покачивающемуся однокласснику, растворяющемуся в толпе беспокойно снующих встречающих.
— Почти достал придурок. И что за день сегодня такой?!
*
— Ага, а вот и наша репликантка пожаловала, собственной персоной.
Вадим спрыгнул с дрогнувшего ограждения зоны прилета, повесил на грудь плакатик «Countess Anna Laura Boyardo / Russian Union of Theatrical Workers / Welcome to Russia» и спрятался за мраморной колонной в нескольких метрах от возбужденно зудящего полукруга встречающих.
Прошла пара минут прежде чем из обезумевшей от радости толпы вынырнула высокая, стройная женщина в голубых джинсах, мягком сиреневом пуловере, черной кожаной курточке и рюкзачком на широкой лямке через плечо, с черным глянцевым пакетом «Yves-Saint Laurent» в одной руке и темно-синим чемоданом на колесиках в другой.
Оказавшись на свободном пространстве, она растерянно огляделась и, грустно вздохнув, решительно направилась к выходу, но вылетевший из засады, Вадим преградил ей дорогу.
— Countess Boyardo? Anna Laura?
Отшатнувшись, женщина посмотрела поверх маленьких сиреневых очков на радушно улыбающегося Вадима, склонившего голову к левому плечу.
— I’m Vadim Nabokov, the full member of Russiаn Independent Academy of Photography. I’m very glad to see your majesty on Russian land!
— Majesty? No. My lady.
— Excusez me, my lady, — подобострастно изогнувшись, Вадим поцеловал даме руку. — Welcome to Russia! Welcome to Moscow — the capital of Russian Federation! Give me your suit-case?
— No.
— Почему ноу-то? Вот странная. I want to help you, countess. Тьфу ты, my lady.
— No.
— No? Ах, графиня не говорит по-английски? Боже мой, графиня итальянка, какой же я дурак!
— Вот именно! Целуй, — подставляя Вадиму щеку, проворковала Лаура.
— Свежа до одурения. Ну что Париж? Праздник?
— Глупый вопрос.
— Понятное дело. Елисейские поля, Монмартр, Монпарнас, Эйфелева башня, наконец. Как там, кстати, наш бедняга Ги де Мопассан?
— В смысле?
— Трогательно, очень. И память у нас девичья: «И я бежал от нее, как бежал Мопассан от Эйфелевой башни». Могла бы, между прочим, и привезти какую-нибудь гаечку.
— Зачем?
— Для секса.
— Кто о чем, а ты... Не беспокойся, через полгода ее разберут и привезут в Москву, в счет долгов за нефть и газ.
— Да ты что?! И где установят? На Красной площади?
— Квартира, надеюсь, цела?
— Обижаете, графинюшка.
— Акулина?
— В полной боевой готовности. Бьет колесами в нетерпении.
— Хорошо — не ржет. Что Брин?
— А что Брин? По его словам, он специально, по случаю твоего благополучного возвращения, препарировал почти всех лягушек Московской области и готовит из них какой-то фантасмагорический салат.
— Фу на тебя, Дрюля, какой ты мерзкий. И гадкий.
— Ничего подобного, никогда не был ни мерзким, ни гадким. По крайней мере: копченый сом и пара фаршированных щук тебя точно дожидаются.
Под потолком снова раздалось нудное блямканье.
«Внимание! Произвел посадку самолет авиакомпании «Аль Италия», прибывший рейсом 596 из Рима. Встречающих просят пройти в левое крыло... »
— Тоже, наверное, праздник.
— Скорее, сказка. Мы так и будем стоять? Где мой лимузин?
— К сожалению, графинюшка, ваш шикарный черный лимузин умыкнул один арабский шейх, прибывший инкогнито для проведения конфиденциальных переговоров о поставках животрепещущего товара женского пола на испепеленные солнцем равнины. Позвольте предложить вам руку.
Не прошли они и двух метров, как из-за спины Лауры неожиданно появился скрюченный, небритый старик в вытертой серой шинели и фуражке с облупившейся красной звездой.
Вцепившись в локоть Лауры, он развернул ее и, пугливо подергивая головой, быстро заговорил, шамкая разбитыми губами:
— Страшный бородатый мужчина в белом, бойтесь бородатого мужчины в белом...
— Пшел вон, старый козел! Развелось вас тут!
— Погоди, Вадим. Вы что имеете в виду, дедушка?
— Я вам не дедушка, я — майор госбезопасности Егор Измагардов.
— Тем более проваливай!
— Остынь, Дрюля. Что вы хотели сказать?
— Летайте самолетами Аэрофлота!
— Руку отпусти, пророк хренов!
— Я вижу, как железные птицы падают на высокие дома. Объятые адским пламенем, они рушатся и горят, рушатся и горят. Ужас! Ужас! Ужас!
— Где? Где это происходит?
— Одиннадцатое!.. Запомните — одиннадцатого! Опасайтесь левши, бородатого левши!
Внезапно старик взмахнул руками, словно раненая птица, и исчез в толпе.
— Везет мне сегодня на придурков. Кристина, Сэм, теперь этот...
— Одиннадцатое. Сегодня какое?
— Тридцать первое сегодня, пятница.
— Десять дней осталось.
— Ах, оставьте, графиня.
— Тридцать первое — тринадцать наоборот. И пятница.
— Брось, нашла кому верить, сейчас половина страны в экстрасенсов и ясновидящих переквалифицировалась. Лучше я расскажу тебе свою новейшую, просто сверхопупительную теорию идентификации женщины.
— Опять какую-нибудь непристойность придумал?
— Обидеть талант легко, унизить никогда. Уверяю тебя, это совершенно революционный и исключительно действенный метод. Ты испытаешь восторг на грани оргазма.
— Прекрати! Не порть мне встречу с родиной.
— Ой-ей, какие мы нежные. Послушай, я даже удивлен: и как мне это раньше в голову не приходило?
— Помолчи. Дома расскажешь. А лучше завтра. Я устала.
— О’кей, миледи, я умолкаю.
— Как там твоя Кристина? Вы разбежались? Чего молчишь?
— Вот они, женщины: сплошной комок противоречий. С одной стороны, приказывает молчать, а с другой...
Вдруг, разливаясь густым потоком по низкому тусклому залу, вспыхнул ослепительный белый свет.
— Всем стоять!
И за этой резанувшей по ушам командой из онемевшего сумрака толпы вылетели пять человек в черных комбинезонах, черных масках и с автоматами, тащившие кургузого мужчину в дорогом сером костюме и черном мешке на голове.
Не успели входные двери раскрыться, как широкоплечий мужчина в длинном темно-зеленом плаще и черной шляпе, словно из-под земли возникший перед Вадимом и Лаурой, выхватил из-под полы автомат и открыл ураганный огонь по группе.
Два охранника, как подкошенные, упали, увлекая за собой пленника, на которого, защищая от пуль, бросился замыкавший группу, а двое других моментально открыли ответный огонь по нападавшему.
Как Вадим сделал то, что сделал, он не знал, не понимал и не помнил: мгновенной задней подсечкой он, придержав Лауру за талию, уронил ее на пол и накрыл своим телом.
— Ты ранена? — цепенея, прошептал Вадим, заметив на щеке подруги алую каплю.
— Кажется, нет. А ты?
— Вроде тоже.
— Стоп! Снято! Всем спасибо! — прогремел сквозь отлетающее эхо стрельбы надрывно хрустнувший голос.
— Слезь с меня, извращенец! — прорычала Лаура. — Я сейчас им покажу, как издеваться над людьми.
Она вскочила и, угрожающе горбясь, двинулась на заметавшегося над «окровавленными» актерами режиссера, который что-то, размашисто жестикулируя, объяснял оператору.
— Боярдочка?! Какими судьбами? — подняв глаза, заулыбался в пегие усы режиссер, сорвал с лысой головы клетчатую кепку и, раскрыв объятья, шагнул навстречу разъяренной женщине. — А мы тут, понимаешь, кино балуемся.
— Андрей?! — Объятья режиссера остановили Лауру. — Ты — придурок! Форменный!
— Дорогая, зато правдиво получилось.
— Тебе лечиться надо, а не кино снимать. — Взбешенная Лаура развернулась и скомандовала Вадиму: — Пошли.
Пропустив подругу, Набоков послушно вышел вслед за ней на улицу.
— А мне понравилось.
— Что тебе понравилось?!
— Ты такая упругая.
— Ты что мелешь?!
— Чушь. Но если бы я жил только инстинктами, то непременно овладел бы тобой, не взирая...
— Лучше молчи.
— И вместо поцелуя она лишь пригубила его. Baby, you can drive my car. Yes, I want to be a star...
*
Лаура Боярдо была безукоризненно красива.
Высокая, с хрупкой талией и длинными, предлинными ногами, с роскошными пепельными волосами, отливающими бронзой, темно-серыми глазами под разлетом крутых бровей, прямым, четко очерченным носом, тонкими, но не злыми губами, и тихим завораживающим голосом — она была для Вадима, да и не только для него, недосягаемой мечтой. Может быть, поэтому за глаза он звал ее репликанткой — было в ее облике что-то неземное, почти совершенное.
Ею восхищались, но не любили.
Да она и не нуждалась в любви, ей было вполне достаточно дружбы преданных ей и телом и душой одноклассников: Вадима Набокова и Германа Обрина, давно сокращенного до Брин и ласкового Бринчик.
По окончании школы Анна Павловна Боярдо — прямой потомок древнего итальянского рода графов Боярдо ди Скандиано, вернула данное при рождении двойное имя Анна Лаура и назло отцу Паоло Боярдо, третьестепенному секретарю Союза писателей и не очень популярному поэту, поступила вместе с Вадимом в энергетический институт, но ее упрямства хватило на полгода, после чего она убедила себя и окружающих в том, что ее судьба — театр, и без труда, будто играючи, поступила на актерский факультет ГИТИСа, в мастерскую Владимира Андреева.
Однако беззаботно радостное время учебы пролетело в один миг, и восторженные иллюзии по поводу жизни в искусстве растаяли, лишь где-то в подсознании томилось сизое облачко столь близкого ей образа Нины Заречной. Это была единственная и по-настоящему большая роль, сыгранная Лаурой за три года службы в театре.
— Красивое имя Лаура, но оно не вписывается в музыку русской речи, — проскрипел старый актер, наблюдая из-под косматых бровей «лешего» за гримирующейся Лаурой, и, пыхнув «беломориной», добавил: — Милая, вы никогда не станете великой актрисой.
— Это почему же? — выронив щеточку для ресниц, взвизгнула Лаура.
— Вы слишком любите жизнь.
И это дурацкое, но беззлобное по своей сути замечание, брошенное в тесной гримерке занюханного ДК на выездном детском спектакле, неожиданно стало для Лауры переломным моментом в ее судьбе.
Она снова отправилась в ГИТИС, но уже на театроведческий факультет, экстерном закончила его, тут же сходу поступила в аспирантуру и через три года с блеском защитилась, став к тридцати годам доцентом и известным критиком, несмотря на категоричность, а порой и резкость своих оценок творчества бывших собратьев по актерскому цеху.
За всеми этими перипетиями Лаура не заметила, как тихо ушли родители, и она осталась одна-одинешенька в шикарной трехкомнатной квартире в центре Москвы, неподалеку от Курского вокзала.
О ее личной жизни никто и ничего достоверно не знал, даже беззаветно преданные Вадим и Герман.
— Личная жизнь, милые мои мальчики, потому и называется личной, что она принадлежит только и исключительно одному человеку, то есть мне, — сказала она в начале десятого класса и как-то пронзительно посмотрела на замерших у ее подъезда друзей. — Вопросы есть? Вопросов нет. Так почему бы нам не выпить за это по рюмочке любимого папиного ликера?
*
— Не гони.
— Ты разве не любишь острых ощущений?
— Нет. Только в постели.
— Куришь много.
— Да?
— Третья за пятнадцать километров.
Машина плавно вкатилась на крутой мост через Москва-реку, и оранжевое золото разгорающихся фонарей растеклось по блестящему черному капоту «Ауди-80», которую хозяйка любовно звала «Акулиной».
— Закуришь тут. Не столица мира, а какое-то сплошное пастбище одуревших от желаний телок.
— Каждому своё, графинюшка. Тебя, например, сюда под дулом пистолета не затащишь.
— Это точно. Ладно, вернемся к твоей, как ты любишь говорить, сверхопупительной теории.
— Не понял. Я думал...
— Неужели?
— Иногда случается. Ты только не переживай.
— И за что только тебя женщины любят, не понимаю. Ты же скопище банальностей, Дрюндель.
— За то и любят.
— Короче, я внимаю.
— Она, то есть моя теория нацелена прежде всего на создание стратегической модели поведения с объектом вожделения. Как истинный мужчина...
— Вернее, как любитель полакомиться на чужой счет.
— Это твое личное мнение, но уверяю, графинюшка, ты заблуждаешься. Итак, сначала, как водится, я должен определить характер, явные и скрытые возможности, а главное, степень риска, иными словами, потенциал вероятных и невероятных осложнений.
— Психолог доморощенный.
— Представь себе этакую пухлую, упругую... Похожую на «валентинку»...
— Ты о сердечке?
— Оf course, миледи. Если объект обладает подобным силуэтом, то с достаточно большой степенью точности можно утверждать, что она не только очень хороша в постели, но и весьма амбициозна, что сразу же должно насторожить мужчину, ибо за грандиозным сексом, которым обычно одаривают нас подобные экземпляры, мужчина, сам того не желая, может угодить под каблук. Дура, ты куда прешь!
Неожиданно перед машиной возникла женщина в кремовом плаще и двумя огромными пакетами в руках. Она искоса взглянула на Вадима и, испуганно улыбнувшись, ринулась дальше, стараясь опередить мчащийся по крайней левой полосе «Мерседес».
Вадим ударил по тормозам и резко выкрутил руль вправо. «Ауди» взлетела над бордюром и, развернувшись в противоположную движению сторону, замерла на газоне.
— Идиотка! Ненавижу баб, которые в ущерб всем своим прелестям, перебегают дорогу из «непреодолимого» желания угодить начальнику.
— Она домой торопилась, к мужу... Или к любовнику.
— Тем более. Извини, но пойду-ка я выдавлю из себя, как говорил твой любимый классик, несколько капель раба.
Дернув ручной тормоз, Вадим вышел из машины и растворился в пожелтевших кустиках ольхи, окружавших островок молоденьких березок.
— Господи, неужели он такое чудовище? Нет, со мной так поступать нельзя! — прошептала Лаура, ткнулась носом в подаренную Вадимом белую розу и закрыла глаза, а когда спустя мгновение открыла, то невольно вскрикнула: по лобовому стеклу растекалось смуглое бородатое лицо с болтающимся в левом ухе золотым кольцом серьги.
— Позолоти ручку, красавица, все расскажу.
— Фу, как вы меня напугали! Руки, руки убери! — И Лаура, оторвав руку вцепившейся в плечо цыганки, стала закрывать боковое стекло. — Отстаньте от меня! Мне ничего не надо!
— Зря ругаешься, красавица. Вижу твоего милого, он в чужих сетях, но думает о тебе. Не волнуйся, дорогая, никуда он от тебя не денется.
— Это что еще за балаган?! А ну проваливайте! — рыкнул подошедший Вадим и, схватив за шиворот золотозубого цыгана, занырнувшего на его место, дал ему пинка под зад. — Ты случайно не знаешь: что за день сегодня такой?! Сплошные навороты.
— Канун полнолуния. Вот вся нечисть и повылезала.
— А-а, понятно…
— К тому же перекресток недалеко.
— Поехали, а то смертельно жрать хочется.
Вадим осторожно съехал с газона и, пропустив серебристый «Пассат», тронулся дальше.
— А если «валентинку» перевернуть?
— Не понял?
— Идентификация женщины.
— И как ты сходу выговариваешь?!
— Четыре года сценречи.
— Прости. Так вот, девица тоже хороша, но сомневается в своих способностях, поэтому чаще всего идет на поводу чужих желаний, а если при этом просматривается хотя бы легкий намек на галифе, то все — надо бежать, такие экземпляры чрезвычайно склонны к витью домашнего гнезда.
— Теорий без исключений не бывает.
— Ты о поражениях? На заре моей блистательной юности, я, будучи пацифистом по натуре, дал себе клятву, что не буду участвовать ни в какой другой войне, кроме как в войне полов. И все же, надо признаться, как у любого великого полководца, у меня есть свое Ватерлоо. Мое Ватерлоо — это ты.
— Что ты этим хочешь сказать?
— Что я мужчина, а не покойник.
— Ты — гадский гад! Мерзкий, отвратительный бабник, как ты посмел анализировать мою задницу?
— Фу, как ты вульгарна, графинюшка. Попку, очаровательную, круглую попку. А круг, как тебе известно, идеальная фигура и гармоничная во всех отношениях.
— Спасибо, утешил.
— Изумление, восторг, оргазм, наконец — все можно изобразить, но задницу не скроешь. Твоя обожаемая Шер подтягивает задницу исключительно из боязни обнаружить свою армянскую породу, и в то же время, чтобы поддержать в окружающих ощущение своей гиперсексуальности. Турнюры, между прочим, были придуманы именно для того, чтобы скрыть истинное значение женской задницы.
— Я тебя убью!
— Это вряд ли, ты меня любишь. Как брата, естественно. Но должен заметить, что самые и непредсказуемые женщины — женщины без задниц, типа Титти из первого «Спрута», то есть Барбары ди Росси. Помнишь? Эй, ты обиделась, что ли?
— Вот еще, возомнил о себе. Что в институте?
— А что в институте? Ничего. Великий библиист сидит сверчком за печкой и готовит для нас, убогих, новые ошеломляющие откровения. А твой потомок великого мхатовца ваяет на ТиВи проект о современных веяниях в совет... Прости, в российской драматургии. Поедешь?
— Нет.
— Тогда зачем прилетела?
— Захотела и прилетела.
— Хороший ответ, емкий. И что за настроение?
— Оскверненное. Мы где?
— На «Водном стадионе».
— Останови.
Лаура выпорхнула из машины, обошла ее сзади, открыла дверь и кивком приказала Вадиму покинуть водительское место.
— Десять рублей на метро у тебя найдется?
— Естественно, миледи.
— Почему ты ничего не спрашиваешь?
— А ты ответишь?
— Нет.
Отъехав метров двадцать, Лаура вдруг резко сдала назад, и к ногам Вадима полетели его коричневая барсетка, нагрудный плакатик и сломанная пополам роза.
*
— Э-эх, красавица, и зачем ты сюда повернула?
Лаура остановилась у светящейся витрины магазина «Школьник», расположенного на углу темного, поднимающегося вверх переулка, и хотела было дать задний ход, чтобы снова выехать на Садовое кольцо, но передумала.
— Ладно, сделаю кружок.
Она включила первую скорость, и тут ее блуждающий взгляд наткнулся на два огромных, сделанных из рессор какого-то немыслимого агрегата фаллоса, покрашенных в ядовито-голубой и ядовито-розовый цвета, которые торчали из земли по углам плоского квадратного крыльца небольшой галереи «С’APTР».
— «Вселенная первородного греха», — прочитала она по слогам голубой транспарант над входом. — Бред! Для полноты картины надо заменить дверь на вагину.
Лаура выключила двигатель и вышла из машины.
— Дорогая, а ты и впрямь становишься вульгарной, — поежилась она от сырого озноба, щелкнула пультом сигнализации и, перейдя на другую сторону переулка, в нерешительности замерла у белого «Вольво». — Вот бы тебе такого кавалера, Акулина. А? Элегантный!
И, нервно простучав пальчиком по капоту и крыше белого красавца, Лаура двинулась к галерее.
— Вселенная первородного греха, наверное, это именно то, что сейчас мне больше всего не хватает.
Не успела она завернуть на асфальтированную дорожку, ведущую к входу, как за стеклянными дверями прорисовался силуэт высокого мужчины в обнимку с длинноногой девицей в широком мужском плаще, накинутом на плечи.
Невольно передернув плечами, Лаура мгновенно ретировалась к своей машине.
— Нет, каков подлец! — Сунув дрожащими пальцами сигарету в рот, она прикурила, обожглась, чертыхнулась и завела машину. — Я не позволю мной играть!
Тем временем сладкая парочка, обмениваясь игривыми поцелуйчиками, медленно шла по волглому тротуару, совершенно не обращая внимания на крадущуюся за ними машину.
Вдруг, быстро оглядевшись, мужчина увлек девушку в мглистую подворотню, прижал к стене и, скользя ненасытными руками по изогнувшемуся в любовном трепете телу, жадно впился в ее губы.
— Нет, это уже ни на что не похоже! — Лаура закрыла глаза и, крутанув руль влево, нажала до отказа педаль газа.
Машина с ревом пронеслась по подворотне, разбрызгивая глубокую лужу, и остановилась в метре от разрушенного фонтана в центре большого замкнутого двора.
Однако и этого показалось Лауре мало, она дала задний ход, собираясь окончательно изничтожить заляпанных жидкой грязью любовников, но неожиданно передумала и, не выключая двигателя, выскочила из машины.
— Чудовище, сейчас я тебе покажу, на что способна настоящая женщина! — зло пробормотала она.
— Совсем с ума сошла?! — вылетел из подворотни мужчина, таща за собой рыдающую девицу.
— Извините, я ошиблась, — отступая, промямлила смущенная Лаура.
— Ошиблась она, тварь!
— А вот это ты зря сказал, «милый»!
И Лаура, с присвистом: «И-эха!» — со всего маху влепила мужчине сокрушительную пощечину.
— Нашел место, где трахаться, козел! — Она смерила с головы до ног схватившегося за щеку мужчину и презрительно добавила: — От Армани.
— Ну, ты сука! Ну, ты сука...
К счастью ошалевшей от боли жертвы, Лаура не слышала этого бормота.
Порывисто отбросив волосы назад, она села в машину и, круто обогнув фонтан, выехала через раскрытые ворота в параллельный переулок.
— Ты куда? — только и успел крикнуть ей вслед Вадим, входивший в ворота.
*
— Да вы успокойтесь, господин Тимирязев, и расскажите все по порядку. Итак, вы и ваша очаровательная спутница...
— Надеюсь, капитан...
— Майор, с вашего позволения.
— Надеюсь, майор, Элечка не будет фигурировать в протоколе? Сами понимаете, у меня бизнес, партнеры, жена, ребенок...
— Обычно мы понимаем. Итак, вы вышли из галереи...
— Мы с Элечкой... Бедная девочка, она так перепугалась, до сих пор дрожит. Ну, так вот, мы решили просто пройтись, обменяться впечатлениями, выставка потрясающая, надо вам заметить. Район старый, центровой, сумерки...
— Угу, атмосфера располагает.
— Да-да. И тут в глубине двора мы увидели фонтан...
— Большая редкость.
— Не понял?
— Говорю, это большая редкость для Москвы. Что было дальше?
— Дальше... Дальше мы вошли в подворотню, и вдруг туда на страшной скорости влетела машина, мы едва успели отскочить к стене, обрызгала нас, сами видите, с головы до ног, остановилась у фонтана, и из нее выпрыгнула эта сумасшедшая. Не баба, а ведьма...
— На метле?
— Издеваетесь?! Конечно, не вас по морде хлестали, однако я буду вынужден обратиться...
— Не стоит высказывать вслух непродуктивные и абсолютно бесперспективные идеи. Какой марки была машина нападавшей?
— Черная «Ауди», «бочка».
— В смысле, «восьмидесятая»? А нападавшая — этакая пепельноволосая красотка? На инопланетянку похожа? Ясно. Извините, господин Тимирязев, ничем не могу помочь.
— Это почему?
— А потому, что эта женщина с детства страдает маниакально-депрессивным психозом, так что даже протокол составлять бессмысленно, ни один суд не примет в производство подобное дело. Могу вас лишь успокоить: вы не первый. На сём позвольте откланяться.
— Безобразие! — Возмущенный мужчина махнул рукой и, завернув девушку в плащ, пошел прочь по переулку. — У них тут психи по улицам безнаказанно разгуливают, а мы отдувайся. Успокойся, девочка моя, успокойся...
— Нехорошо, товарищ майор, получается. Люди к вам за помощью обращаются, а вы их так беспардонно отфутболиваете, — выходя из подворотни, покачал головой Вадим.
— Ждать заставляешь. Прямо, как взрослый, — обернувшись, ответил плотный майор в джинсовом костюме, снял очки в тонкой металлической оправе и протер несвежим платком стекла. — Привет, Дрюндель.
— Брин, ты совсем спятил.
— И не думал.
— Ты с собой еще бы роту ОМОНа притащил.
— Между прочим, я на службе.
— На меня и так весь подъезд косится.
— Оргии устраиваешь?
— Ничего я не устраиваю, но ты же знаешь нашу публику, если человек художник, то непременно пьяница и развратник.
— А разве не так?
— Да ну тебя в задницу!
— Короче.
— Графские штучки?
— Судя по описанию — да.
— Она и меня чуть на выезде не переехала.
— Ты что, ее не встретил?
— Встретить-то встретил, да она меня пинками высадила у «Водного» и укатила.
— У нее с детства мерзкий характер. Нам ли с тобой не знать.
— Кофейку сгоняем?
— Ну, не знаю, не знаю, дежурство у меня.
— Брось кокетничать, не твой стиль, и потом ваши жмурики никуда не денутся. Кстати, и отпустил бы ты свою команду, не пугай народ.
— Леший, я задержусь на полчасика? — вопросительно взглянул Герман на курившего напарника: светло-русого розовощекого парня, лет тридцати двух, в черной кожаной куртке, сидевшего за рулем малиновой «пятерки» с проблесковым маячком на торпеде.
— О’кей, Василич.
Из подворотни вышла высоченная эффектная блондинка, затянутая в черную кожу, и, на секунду замерев при виде разворачивающихся милицейских машин, направилась к Набокову и Обрину.
— Прелестное создание, — хмыкнул в прокуренные усы Герман.
— Привет, мальчики. Что случилось? — Девушка чмокнула Вадима в висок и протянула руку Герману. — Кристи. А вы Брин? Тот самый?
— Тот самый.
— Не Брин, а Герман Васильевич Обрин. Молчи, Кристина, молчи. Иди лучше и вызови лифт.
— Милая куколка, очень, — сказал Герман, посмотрев вслед девушке, скрывшейся за дубовыми дверями подъезда. — Уже или перспектива?
— Какая разница!
— Завидно.
— И кто из нас развратник?
— Я же мужчина, а не покойник.
— Приятно, меня уже цитируют. Идем.
— А как же Регина?
— К сожалению, наша красотка из города-героя Новороссийска умела правильно выполнять только одну команду: «ложись». А это, как ты понимаешь, утомляет.
— На тебя не угодишь, однако.
Они вошли в подъезд и молча поднялись на последний этаж, над которым, на чердаке, не без деятельной помощи Лауры — дом тоже когда-то принадлежал союзу писателей, — Вадим выстроил просторное ателье.
— Зачем вызывал? — выдохнул Брин, плюхнувшись на лиловый диван рядом с листавшей чье-то портфолио Кристиной. — Только коротко, четко, самую суть и, желательно, без эмоций.
Вадим нервно кружил по почти пустому пространству гостиной, отделенной от съемочной площадки белым шелковым занавесом.
— И прекрати мельтешить.
— Сути нет, есть предчувствие.
— Очень интересно. Кристи, бросьте вы его, и поедемте ко мне. Развлечемся на славу, обещаю.
— Да? А куда?
— В анатомический театр.
— Ой, как интересно! Вадим, поедем, а?! Я хочу.
— Дура ты дура, он тебя в морг приглашает. Иди, кофе приготовь. И переоденься заодно, у нас с тобой работы на целую ночь.
Обиженно поджав пухлые губы, Кристина встала, швырнула на журнальный столик портфолио и исчезла за занавесом.
— Мотивы?
— Не знаю, ничего не знаю. Понимаешь, встретила она тут накануне отъезда в Париж свою пионерскую любовь. Он сейчас модный драматург и все такое. Говорят, сегодня...
— Не растекайся.
— Она его охмурила, переспала, а он ее даже не узнал.
— Занятно. А ты уверен, что переспала?
— С ней разве можно быть в чем-то уверенным? Но, судя по пробросам, скорее — да, чем нет.
— И что?
— Ничего, яростное молчание.
Кристина, переодевшаяся в сиреневый полупрозрачный балахон, под струящейся тканью которого светилось обнаженное тело, принесла на круглом подносе две чашки кофе.
— Дрюля, я есть хочу.
— Тебе вредно. И сколько раз можно повторять: Дрюля только для лиц, особо приближенных к моему телу. Я хотел сказать, к моей духовной сущности.
— Да ну тебя!
И девушка снова исчезла за занавесом.
— Свежа и бархатиста, как персик. Везет некоторым, — невольно сглотнув слюну, Брин прихлебнул кофе. — И чем грозит ее молчание? Что она еще может выкинуть?
— Боюсь даже думать. Когда наша графиня в тихой ярости, жди беды.
— Не преувеличивай.
— Дорогой мой, она и убить может.
— Не болтай ерунды. Займись лучше девочкой.
— Может, ты и прав, но у меня какое-то странное предчувствие.
— «Предчувствиям не верю, и примет я не боюсь». Тарковский. Арсений.
— Слушай, я тебе рассказывал о своей новой теории инденти... Тьфу, ты!
— Идентификации?
— Да, идентификации женщины по форме ее попки? Нет?!
— Пожалуй, я пойду, труба зовет, а с кофе мы потом как-нибудь разберемся.
— Ладно. Но если что, сразу звони. В любое время.
Уже у лифта Обрин вспомнил, что забыл на столике очки и вернулся в ателье.
Было тихо, только легкий сквозняк нежно шуршал, скользя по шелку занавеса.
Оглядевшись, Герман на цыпочках подошел к столу, надел очки и хотел так же тихо выйти, как вдруг тягучую тишину прорезал отчаянный вопль Кристины.
— Ты что задумал?
— Не бойся, я только прорисую контуры твоего бесподобного тела — молодого и гибкого. Всего-то.
— Совсем «башню» снесло?!
— Милая, если бы у меня было такое тело, то мне не пришлось бы всю разумную и неразумную жизнь придумывать всякие глупости.
— Не подходи ко мне! На помощь! Помогите! А-а-а!
Раздался оглушительный хлопок, и застывший на полушаге Герман, сжавшись, обернулся: по белому занавесу растекалось алое пятно.
— Потрясающе! Великолепно! — восторженно завопил Вадим.
Герман в два прыжка миновал пространство, отделявшее его от занавеса, и отдернул край.
Абсолютно обнаженная Кристина, облитая красной краской, держа в руке трехцветный российский стяг на березовом древке, стояла на предусмотрительно расстеленном полиэтилене, оперевшись ногой на бронзовую модель пушки наполеоновских времен, из жерла которой струился белый дымок.
— Извини, Брин, каждый сходит с ума по-своему.
— Это точно. Я очки забыл.
— А-а, — протянул Вадим.
— Потом созвонимся.
— Непременно. Покедова.
*
Город оборвался, едва машина вкатилась в темную аллею, похожую на тоннель.
Лаура выключила музыку и сбросила скорость, ощупывая фарами сгущающуюся мглу.
Проехав мимо искореженного ураганом обломка старой липы, она улыбнулась, вспомнив наваждение, посетившее ее полчаса назад. Особенно смешило в общем-то правильное, но мгновенно поглупевшее от пощечины лицо бизнесмена: «Весь кайф ты ему обломала, девочка! А с другой стороны, будет знать, как устраивать собачьи игры по подворотням. И что сейчас за мания такая!»
Вдруг свод тоннеля озарился яркой вспышкой.
Запаниковав, ослепленная Лаура резко ударила по тормозам, машину занесло, и с костлявым скрежетом она стукнулась о бордюр.
Сквозь горестный вздох заглохшего мотора Лауре послышались чьи-то голоса и радостный смех, растаявшие в бравурных всплесках оркестра.
— Приехали!
Она выползла из машины и чуть не упала, опрокинутая на капот промчавшейся мимо черной блестящей собакой, мерзко лязгнувшей зубами.
— Все, с меня хватит! Убью! — вскрикнула Лаура и, не разбирая дороги, ринулась за собакой.
Очнулась она в неглубоком овражке среди пожухлых лопухов, очнулась от угасающего гула оркестра и буравящего желто-зеленого взгляда собаки, застывшей на краю овражка.
Словно ища путь к отступлению, Лаура обернулась: позади нее возвышалась высокая, в два человеческих роста, металлическая ограда.
— Мистика, — в ужасе прошептала она и перекрестилась, не понимая, как ей удалось просочиться сквозь ограду и очутиться в парке.
Собака мельком бросила взгляд на происходящее за спиной перепуганной женщины и глухо гавкнула, будто приглашая ее продолжить путешествие, и Лаура с благодарностью приняла это приглашение, выбралась из овражка и, отдышавшись, пошла, осторожно ступая по росистой траве, к переливающемуся зареву.
— Итак, в последней номинации на лучшую пьесу года представлены: Анастасия Каменская с пьесой «Возвращение или Импотент по собственному желанию» — театр на Маросейке, Артур Бергер с пьесой «О продолжительности жизни обезьян» — Независимый театр и Фёдор Ландрин с пьесой «Пояс Афродиты И.» — Антреприза «Б-52».
— Боже мой, зачем? Зачем ты меня сюда привел?! — Лаура обняла шершавый ствол лиственницы и в немом вопле запрокинула голову.
Мертвенно-голубой свет вылетевшей из облака луны растекся по искаженному мукой лицу, разглаживая кожу и растягивая тонкие губы в блаженной улыбке.
Лаура уронила руки и, окутанная невесомой влагой и нежным шорохом камешков под ногами, вошла на узкую дорожку, окаймленную стрижеными кустами.
— Люди, львы, орлы и куропатки, рогатые олени, гуси, пауки, молчаливые рыбы, обитавшие в воде, морские звезды и те, которых нельзя было видеть глазом, — словом, все жизни, все жизни, все жизни, свершив печальный круг, угасли... Уже тысяча веков, как земля... Пусто, пусто, пусто. Страшно, страшно, страшно. Тела живых существ исчезли в прахе, и вечная материя обратила их в камни, в воду, в облака, а души их всех слились в одну... Я одинока... Боясь, чтобы в вас не возникла жизнь, отец вечной материи, дьявол, каждое мгновение в вас, как в камнях, и в воде, производит обмен атомов, и вы меняетесь непрерывно. Во вселенной остается постоянным и неизменным один лишь дух. Как пленник, брошенный в пустой глубокий колодец. Я не знаю, где я и что меня ждет. От меня не скрыто лишь, что в упорной, жестокой борьбе с дьяволом, началом материальных сил, мне суждено победить, и после того материя и дух сольются в гармонии прекрасной и наступит царство...
Вдруг с громким и протяжным «иком» кусты встрепенулись и мелко задрожали.
Облизнув мгновенно пересохшие губы, Лаура замерла, держась за сердце, но любопытство пересилило, и она на цыпочках заглянула в темную лакуну кустов.
Над склоненной девицей в черном коротеньком платье, держащейся за кусты, пыхтя и отдуваясь, трудился коротконогий полноватый мужчина в дорогом костюме со стоящими дыбом серыми волосами, прикрывавшими плоскую лысину.
Девушка обернулась и, всхлипнув, тоскливо посмотрела на будто окаменевшую Лауру.
Внезапно мужчина задергался, поднял обрюзгшее, залитое потом, курносое лицо к звездному небу и застонал.
— Ой, — икнула девица и попыталась опустить юбку.
— Собачий вальс! Злой Полкан и бедная Жучка! — Лаура подкралась к ничего не подозревавшему мужчине, укладывавшему свое мужское достоинство в брюки, и отвесила бедолаге смачный, как в боевом детстве, пендаль. — Получи, «фашист» гранату от настоящей женщины!
От неожиданности мужчина крякнул и, потеряв равновесие, упал в кусты, чуть не подмяв под себя едва успевшую увернуться девушку.
— А ты что стоишь, веди! — прикрикнула Лаура на заскулившую в нетерпении собаку, выскочившую из темноты.
Понимающе рыкнув, та лязгнула зубами и понеслась по шуршащей дорожке, уводя довольную своей проказой Лауру.
— Молодец, девочка, так им и надо, старым пакостникам!
А над парком продолжала греметь музыка и фальшивый смех.
— Внимание! Барабанная дробь! Приговор победителю в последней номинации «Лучшая пьеса года» вынесут актриса Московского драматического театра имени Щедрина Ника Аллилуева и президент правления банка «Империал» Антоний Ярославский.
— Господи, как я волнуюсь!
— Это естественно, Ника. Сообщу вам по секрету: моя разведка выяснила, что вы витали легкокрылой музой над одним из номинантов.
— Ах, Антоний! Вашими бы устами да мед пить.
— Неужели моя агентура ошиблась?!
— Открывайте, открывайте, у меня руки дрожат, и сердце в пятки ушло.
— «Золотого Берендея» получает, получает...
— Получает Фёдор Ландрин за пьесу «Пояс Афродиты И.» Вау! Знай наших! Вау!
По хрупкому, прозрачному телу Лауры, замершей у витых кованых ворот павильона «Грот», волной пробежала судорога, и она, упрямо мотнув головой, прикусила нижнюю губу, развернулась и заскользила взглядом по безмолвной, таинственно поблескивающей глади небольшого круглого пруда, источавшего, как ей казалось, колдовские чары.
— Оставь меня, теперь я сама.
Лаура потрепала присевшую возле ее ног собаку и отворила жалобно скрипнувшие ворота павильона.
*
Не успел замереть последний аккорд вальса вахтанговской «Принцессы Турандот», как над розовым дворцом, похожим на навершие праздничного торта, в черное небо со свистом взлетели сверкающие ракеты, рассыпавшиеся разноцветными переливающимися гроздьями над партером парка усадьбы графа Шереметева, и возбужденная толпа участников торжественной церемонии награждения театральной премией «Золотой Берендей» в восторженных «ах» и «вау» задрала головы вверх.
Ника Аллилуева — рыжеволосая, голубоглазая девушка в вечернем серебристом платье с глубоким острым вырезом на спине бесцеремонно раздвинула стайку длинноногих, бесконечно улыбающихся девушек, щебечущих вокруг несколько обескураженного лауреата премии Фёдора Ландрина — поджарого, кареглазого мужчины, лет сорока, с открытым высоким лбом и легкой сединой в висках, перекладывавшего из руки в руку тяжелую позолоченную бронзовую статуэтку сказочного царя Берендея.
— Посторонитесь! Расступитесь! Довольно глупости болтать! — Ника поправила голубую норковую накидку и поцеловала в губы окончательно растерявшегося драматурга. — Я же говорила, что приношу счастье, а ты не верил!
— Классный прикид, Ника.
Из-за спины Ландрина выплыла растрепанная женщина с кошачьим лицом в широких черных брюках и лиловой шелковой кофточке, сильно сборящей на массивной груди.
Пустив струю дыма в лицо актрисы, она смерила драматурга едким прищуром желто-зеленых слезящихся глаз.
— Год серебристой змеи как-никак, Клара, — поморщившись, хищно облизнулась Ника, изображая решимость дать отпор, хотя в глубине души жутко боялась Клары Муссон — известной критикессы, прозванной «Клара Мегабайт» за огромное количество информации о столичной театральной тусовке, которую та могла выдать в единицу времени.
— Тебе и переодеваться не надо было. — Клара еще раз окинула взглядом Ландрина. — Красивый мужчинка. Глаза — чистый орех. Нос строгий. И подбородок ничего. Пьеса так себе, я голосовала «против», хотя есть в ней что-то такое, загадочное. А псевдоним — дрянь. Или я чересчур откровенна?
— Женщины никогда не бывают откровенны, но даже гадкие вещи надо делать деликатно.
— Вот именно! — вставила Ника. — Браво, Федя!
— Ишь ты, расчирикалась. Ладно, прости, детка, все правильно, чем лучше ты одета, тем больше у тебя шансов быть раздетой.
— Завидно?
— Ты слишком высокого мнения о себе. Где тут шампанское подают?
И, качнувшись, критикесса устремилась к длинному столу с яствами, установленному под белым тентом у ближайшей клумбы.
Ника взяла Ландрина под руку и увлекла в темную аллею, ведущую к мерцающему в сумраке парка красному голландскому домику.
— Расстроился?
— Ничуть. С годами я приучил себя не придавать значения тому, что слышу.
— Так ты, оказывается, не Фёдор?
— Не только, я и не Ландрин.
— Какой ты противный!
— Ты не права, на «Федю» я же откликаюсь, а остальное, тебе знать не обязательно.
— Ты счастлив?
— Наверное. По крайней мере, это полезно для здоровья.
— Я от тебя тащусь! Поцелуй меня.
— Не могу, твой вожделенный «Берендей» мешает.
— Я тебя хочу.
— Прямо здесь?
— Я знаю тут одно укромное местечко.
— А я по глупости думал, что только мое славное детство прошло в Кусково.
— Я его на генеральной репетиции присмотрела.
— И опробовала, надеюсь?
— Идем.
Однако по парку звонким эхом пронеслось приглашение организаторов церемонии.
— Господа лауреаты, просьба собраться на сцене, чтобы вас могли запечатлеть для истории. А теперь лауреатов и гостей приветствует очаровательная Валерия.
— Блин, опять весь кайф обломали! — Ника скользнула рукой по мужскому достоинству Ландрина и, сердито фыркнув, быстро, не оглядываясь, пошла к дворцу.
— И что за жизнь такая: ничего не происходит! — сокрушенно пробормотал Фёдор и, поставив тяжелую статуэтку на голову, поплелся за актрисой, вихляя бедрами, как бедная индийская крестьянка.
*
Свернувшись клубком, Лаура лежала на каменном полу, а ее душа металась под гулкими сводами павильона в тщетной надежде найти приют в какой-нибудь экзотической раковине.
Устав от бесплодных попыток, душа в горьком изнеможении спустилась к покинутому телу и распластала его по холодным плитам.
Подобрав под себя ноги, Лаура села и открыла глаза.
— Почему он вдруг охладел ко мне? Неужели он такое чудовище? Нет, со мной так поступать нельзя!
Она вскочила, бросилась к широкому окну и, прильнув к стеклу, устремила бушующий сиреневым пламенем взгляд туда, где ярко светилась сцена.
И ее душа, обратившись в этот пылающий взор, снова покинула тело и полетела на поиски того единственного, кто мог бы окончательно и бесповоротно решить ее участь.
Нет, она не была потеряна или рассержена, она была опасна — и каждое ее незримое прикосновение или пристальный взгляд вызывали у беспечно фланирующих по партеру гостей мгновенный приступ головокружения или столбняка.
— Да поймите же вы, наконец, нет у нас никакого, ну абсолютно никакого менталитета, особенно своеобразного. Русский идиотизм — это прежде всего бесконечное ожидание чуда! — пробулькала взъерошенная личность неопределенного пола и, оторопело оглядевшись, сглотнула колючий комок, застрявший в горле.
— Ее пухлые губы напомнили мне лепесток розы в капельках росы.
— Так говоришь — хороша?!
— А грудь!.. Памела Андерсон отдыхает.
— И сколько?
— Штука баксов.
— Лучше уж я буду любоваться спиной своей сестры.
— Кровать, дорогая, поле деятельности человека — здесь он родится, любит и умирает. Кровать — удел человека, богу это недоступно...
— Сказал Мопассан и добавил: Боги родятся в яслях и умирают на крестах.
— Это сказал Мопассан? Надо же, как мысли пересекаются.
— Могли бы вы, если это вам не совсем удобно, отступить на шаг.
— О, с восторгом! Вот так?
— Прекрасно, прекрасно. Могу ли я просить вас привстать и слегка наклониться, когда я...
— Ага, понял ваш замысел. Так? Выше? Ниже?
— О, так, совершенно так! Мерси!
— Рад служить.
— Все быстренько замерли и сказали: «Сыр».
— Если нет таланта, то для успешной карьеры лучше всего подходит преждевременная и, желательно, насильственная смерть. Еще вопросы будут или я ответила?
— Да, что-то у меня пропало желание задавать вопросы в открывшейся перспективе.
— Лично я презираю деньги.
— Свои или чужие?
— Нет, точно я сегодня кого-нибудь убью.
— Не обольщайся на свой счет, девочка.
— Можно я с вами чуть-чуть пофлиртую?
— У меня месячные.
— Дорогая, вам есть чем гордиться: вы омерзительно откровенны.
— Но я думала, что так будет лучше.
— Никогда не говорите: «Думала, что так будет лучше» — это вредно для здоровья, особенно для чужого. И цвет лица портится.
— Я вчера была на похоронах.
— И как, было интересно?
— Не нравится мне, как вы на меня смотрите.
— И что такого страшного в моем почти невинном взгляде?
— Однажды в самолете один очень известный продюсер засунул мне руку между ног — он смотрел вот так же.
— Мы любим скалы, не задаваясь мыслью, страдал или не страдал тот, кто высекал их своим незримым резцом. Мы любим лес, не спрашивая себя, не представляет ли каждое дерево и каждый цветок отдельную мысль, возникшую в чьем-то фантастическом уме.
— Ну, это чересчур сложно!
— А почему, собственно, должно быть просто?
— Продвинутый, ёлы палы!
— Мне нравится ваша пылкая искренность.
— А мне ваши плоские комментарии.
— Обворожительная моя, простите за нескромность, но что вы умеете делать, кроме того, как мило, с удивительной грацией раскидывать ноги?
— Никто несовершенен. Даже всемирный потоп.
— Это почему же?
— Один ведь остался в живых.
— Молодой человек, а вы уверены, что всего можно достичь только с помощью одного инстинкта?
— Нет, но он самый приятный. А когда я вижу вас, у меня сползают даже носки.
— Эта сцена может поднять температуру у любого!
— Да, одна пьяная женщина страшнее десяти сумасшедших.
— И что же она делала?
— Забавлялась с садовым шлангом.
— Да, «сильная» сцена, но вряд ли она спасет твой фильм.
*
Истосковавшаяся душа Лауры порхала от гостя к гостю, но тщетно — Он исчез, растворился в этой толпе самовлюбленных людей, слоняющихся от стола к столу в поисках новых ощущений.
И вдруг, когда ее душа возвращалась к своему застывшему у запотевшего окна телу, она увидела знакомый силуэт.
Приобняв за талию Нику Аллилуеву, исполнительницу главной роли в спектакле по его пьесе «Пояс Афродиты И.», Фёдор Ландрин медленно, изредка, но беспокойно оглядываясь, шел по берегу большого графского пруда, над которым сияла огромная пожелтевшая луна.
Любуясь таинственным мерцанием острова, они остановились у парадной лестницы дворца.
Ника подставила губы для поцелуя, но Фёдор, словно не замечая ее поползновений, продолжал о чем-то рассуждать. Тогда актриса попыталась освободиться от объятий, но Ландрин силой привлек ее к себе и поцеловал в кончик носа.
Воспользовавшись этой борьбой, истерзанная душа Лауры подкралась к ним и замерла.
— Вероятно, ты права, и все же, несмотря на множество приятных слов, сказанных сегодня, я вряд ли обрел вселенскую любовь. Зависть может быть, но любовь? Нет, это нонсенс.
— Чего?
— Извини, глупость сказал.
— Теперь у тебя каждый день будут брать интервью, писать о тебе, о твоем творчестве, ты будешь на обложках модных журналов: «Ах, какой он душка! Какой он сладкий, этот Федя Ландрин!»
— И ты, естественно, рядом.
— А ты «против»?
— Я только «за»!
— Может, нас даже на Бродвей пригласят, а там и до Голливуда рукой подать. Ты об этом не думал?
— Об этом я как раз и думал. Наконец-то осуществится мечта моей блистательно беззаботной юности, и я прикоснусь к заднице Шер.
— Да ну тебя, с тобой серьезно, а ты!.. Другой забыл бы про всех и наслаждался славой.
— Святая наивность! Милая, слава — быстро усваиваемый и низкокалорийный продукт, поэтому, как говорил мой дорогой Никодим Парамонов: «Мужчина, вступивший на тернистый путь славы, мгновенно превращается в женщину бальзаковского возраста, которая страстно мечтает о великой любви, но уже не может обходиться без косметики».
— Какой Парамонов?
— Ландрин, она не читала ваших романов. У нее хороший вкус.
— А вот и долгожданная слава собственной персоной, легка на помине. Здравствуйте, неуязвимая! — усмехнулся Ландрин и, обернувшись, приложился к руке незаметно подошедшей молодой женщины в строгом черном брючном костюме и ниткой крупного жемчуга на гибкой матово-розовой шее. — Роскошная!
— Привет, Вера. Шикарное платье, глаз не оторвать!
— Спасибо, Викки. Ты тоже сегодня в форме.
— Поздравляю, отличная роль, жаль, наши старпёры дали приз не тебе, а этой писклявой инженю Снежинкиной.
— Жаль, но я, как ты понимаешь, в накладе не осталась.
— Какая Вера? Где Вера? Не знаю никакой Веры!
— Ландрин, хотите удивить? — выгнула тонюсенькую бровь Виктория Орловская, шеф-редактор рубрики «Звездная пыль» гламурного журнала «Замкнутый круг».
— Коварная, ты клялась, что родители назвали тебя Береникой в честь какой-то там римской императрицы.
— Береника, между прочим, была сестрой Клеопатры, — оценивающе прищурилась Виктория.
— Боже мой, какое разочарование! Я раздавлен! Нет, я убит! Наповал!
— Не паясничай! Не обращай внимания, Викки, у него просто от счастья крыша поехала. Лучше я пойду, выпью шампанского. Тебе принести?
— Меня с него пучит.
— Уймись, клоун, тебе и не предлагают.
— Спасибо, нет.
— Пойду с Абдуловым пообщаюсь, с вами скучно.
Мерно покачивая бедрами, Ника поднялась по парадной лестнице и скрылась в мерцании свечей вестибюля.
— Не боитесь? Уведет. Он ведь такой, наш Александр Гаврилович.
— Баба с возу, кобыле легче. Однако становится прохладно, посему позвольте предложить вам руку.
Они не стали подниматься по лестнице и медленно пошли вдоль розовой стены дворца.
— Где же ваш «Берендей»?
— Отдал на сохранение директрисе. Завтра заберу, если не забуду.
— Ай-ай, кокетничаете.
— И не думал. Кстати, Виктория... Извините, не знаю как по отчеству.
— Просто Вика.
— Прекрасно. Так вы — журналист или театровед?
— Второе.
— Понятно, разъять на части и оболгать в сравнениях. Но, должен признаться, вы меня удивили, когда я покидал стены нашей с вами альма-матер, на театроведение учились только очкастые колобки, за исключением, пожалуй, одной.
— Лауры Боярдо?
— Анны Лауры. Вы ее знаете?
— Репликантка.
— Да, есть в ней что-то неземное.
— Стерва она жуткая, но талантливая.
Неожиданно из-под старой лиственницы вышел и продефилировал мимо них, размахивая полами серого, одетого на голое тело плаща, бородатый человек в мятой шляпе, шортах и кроссовках на босу ногу.
— Уникальный в своем роде персонаж. Представляете, он полностью идентифицировал себя с «Чуваком» Джеффа Бриджеса из «Большого Лебовски» Джоэля Коэна.
— Я что-то не то сказала?
— Да нет. Но вы же не станете отрицать, что вы, как и любой другой человек, обладаете безусловным правом на собственное мнение? Как, впрочем, и на собственную глупость.
— У вас что-то было?
— К сожалению, самое целомудренное место у женщин — уши. Мужчины, дорогая моя, всегда занимаются поисками чего-то до конца ими неосознанного и ускользающего.
Не в силах сдержать разрывающее ее напряжение, душа Лауры, неотступно следовавшая за бредущей парочкой, устремилась к Фёдору и шепнула на ухо: «Со мной так поступать нельзя. Не делай этого, а то пожалеешь — я убью тебя!»
Ландрин нервно повел головой и замер, но взбудораженная душа Лауры уже летела к «Гроту».
— Что-то не так?
— Смокинг не моя униформа. Джинса в любом виде, но классическая — индиго, вот единственное, что я понимаю и воспринимаю. Однако мне вся эта вакханалия порядком надоела, пора сматываться.
— На чашечку кофе приглашаете?
— Забавная идея, но вряд ли продуктивная. Или я ошибаюсь?
— Да, я замужем.
— К счастью, я не ревнив. К тому же ваш муж не правит миром, а в нашей жизни и так слишком много нормального, чтобы отказывать себе в маленьких глупостях. Вот о чем сейчас подумал, Викки...
— А не трахнуть ли мне ее?
— Правильный ответ, но именно он и заставляет меня отказаться от подобного намерения. Сейчас мы просто прокатимся по ночной Москве.
— По местам «боевой и трудовой славы»?
— Что-то вроде того.
— Неужели все мужчины так привязаны к своим победам?
— И к поражениям тоже. Кстати, даже больше чем к победам. А разве не ради этого эксклюзива вы отшили нашу глупенькую Веру?
— Скажем так, не только для этого.
— Звучит угрожающе. Золотистая «Дэу», «ксюха», номер Г 183 БН.
— Вы родились 18 марта?
— Увы, я не оригинален.
— И зовут вас Геннадий? Нет? Герман? Ах, это фамилия. Да? Значит, вы — Борис. Откуда — Фёдор и Ландрин?
— Час откровений еще не наступил. И перейдем на «ты», терпеть не могу этих пошлых условностей. Вот, возьми ключи и иди, я догоню.
Дождавшись, пока Виктория затеряется в лунных переливах аллеи, ведущей к выходу, Фёдор спустился на берег круглого пруда и, присев на корточки, уставился на двери «Грота» — несколько мгновений назад ему показалось, что там кто-то бродит.
— Бред сумасшедшего, — спустя минуту пробормотал Фёдор, протер платком глаза и хотел было последовать за журналисткой, как вдруг дверь открылась, и на пороге появилась женщина.
*
Лаура спустилась к пруду и окунула руки в темную воду.
«Может быть, — подумала она, — вовсе не случай, а судьба привела меня сюда? Может, я зря так долго лелеяла свое одиночество. А может, от этого пруда исходят злые чары? Нет, я становлюсь просто чокнутой».
«Боже мой, я забыла какое у меня лицо!» — мысленно воскликнула она, внезапно увидев красивую, умиротворенно улыбающуюся женщину в сиреневом платье, распростертую на выстилавших дно опавших листьях, окруженную глупыми и нежными рыбками..
— Холодная. И прозрачная.
— Сентябрь...
Ландрин до боли прикусил указательный палец, словно боясь спугнуть зыбкое видение.
— Сейчас везде сентябрь, — не глядя на него, ответила Лаура, поднялась и, откинув назад волосы, устремила взгляд на гладкую поверхность пруда, где мгновение назад она видела призрак, напомнивший ей бедную Офелию. — Итак, ты модный драматург.
— Модный? Почему не культовый? Сейчас модно быть культовым.
— Ты слишком нормален для культового, в тебе нет патологии. И как ты ощущаешь, что стал знаменитым?
— Как? Должно быть, никак. Я об этом не думал. И потом я никогда не нравился себе, я не люблю себя как драматурга, который бессмысленно растрачивает свои душевные силы на создание иллюзии бурной жизнедеятельности грешных по своей сути субъектов, хотя день и ночь меня одолевает одна и та же докучная мысль: я должен писать.
— Странно.
— Что именно.
— Твое отражение исчезло.
— Нет, не может быть! — вскрикнул Фёдор и отмахнулся от пронзительного взгляда Лауры.
Видение дрогнуло и растаяло.
В ужасе он взбежал по крутому берегу на аллею и быстрым шагом, не оглядываясь, пошел к выходу.
*
Завидев стремительно идущего Ландрина, Виктория освободила водительское место заведенной «дэушки» и, преградив ему дорогу, неожиданно, наверное, и для самой себя, поцеловала его.
— Поцелуй был долгим, глубоким, но холодным, — задумчиво проговорила она и, прочертив пальцем дугу по капоту, уселась на переднее сиденье.
— Никогда не скрывал своих недостатков.
— Смотри. Наверное, что-то случилось? — прерывая затянувшуюся паузу, сказала Вика пребывавшему явно не в своей тарелке драматургу, показывая на подъезжающие к стоянке в проблесках мигалок три милицейские машины.
— Нас ждет увлекательное путешествие, — Фёдор захлопнул дверь, — а вы, пардон, ты беспокоишься о каком-то актеришке, который напендюрился шампанского, оттопырился и отправился купаться. Пристегнись.
— Так почему все-таки Фёдор и Ландрин?
— Причина, скорее банальная, нежели идеологическая. На четвертом курсе я имел ба-альшую глупость страшно поцапаться со своим шефом, ныне суперзвездой нашего театра Петром Бонавентуренко. Вот и пришлось скрываться от его праведного гнева или, скажем так, от вечной неприязни к моей неадекватной его восприятию натуре.
— Зачем шарик?
— Всему свое время. Поехали?
И, лихо развернувшись на маленьком пятачке, Фёдор направил автомобиль в черный туннель старых лип.
— Кого-то накрыли, — кивнул он, проезжая мимо копошащегося у черной «Ауди» наряда ДПС.
— Опять что-то не так?
— Нет, все так. Кстати, настоящая фамилия моего шефа Эллинсон.
— Ты антисемит?
— Похож?
— Нет.
Некоторое время они ехали молча: Ландрин неотрывно смотрел на дорогу, а Виктория разглаживала пальцы и искоса поглядывала то на своего спутника, то на сиреневый шарик, неподвижно висевший под зеркалом заднего вида.
— Странный взгляд у тебя, Ландрин.
— В смысле?
— Засасывающий.
— Естественно. Иначе откуда бы я черпал материал для создания другой — фантастической реальности.
— О, да ты энергетический вампир?!
— Ага, ужасный, мерзкий и злобный!
— А ты когда-нибудь попадал в чужие фантазии?
— Нет, но мечтаю. Там, по крайней мере, я надеюсь, все будет зависеть не от моих гнусных пристрастий.
— Есть проблемы?
— Секс не может быть проблемой: либо он есть, либо его нет. Кстати, у нас интервью лауреата престижной театральной премии, или мы выясняем, насколько я адекватен в постели?
— Глупо и вульгарно. Даже чересчур.
— Любите вы — журналисты разыгрывать оскорбленное достоинство. Театр, милая, дело искреннее и откровенное, иначе заниматься им бессмысленно и себе дороже.
— Итак, с инстинктами у нас все в порядке?
— Не знаю как у вас, милая, а у меня — да, хотя, чем глубже погружаешься в мир иллюзий, где бродят твои любимые, но в большинстве своем неприкаянные персонажи, тем быстрее теряешь навык общения с окружающими и, в частности, с женщинами. Осторожно, лужа.
— Где это мы? — оперевшись на протянутую руку Ландрина, Виктория перепрыгнула через лужу и изумленно осмотрелась.
Они стояли на углу улицы, покато спускающейся к мерцающему перекрестию трамвайных рельсов, у белокаменной ограды желтой островерхой церкви, на синем куполе которой поблескивали золотые восьмиконечные звезды.
— Церковь, кажется, Вознесения на Гороховом поле.
— А как, собственно...
— Однажды, прогуливаясь, а когда мне муторно, я всегда брожу по этой округе: тихо здесь и безлюдно. Почему ты не записываешь? Откровения начались.
— Не беспокойся, я запомню.
— Так вот, прогуливаясь, я вдруг, сам не знаю почему, вставил в трещину ограды розовый листок с датой и временем встречи.
— И произошло чудо?
— Как ни странно, да.
— Она была прекрасна.
— Не то слово. Невероятное, обжигающее чувство вспыхнуло во мне, я заторопился, быстро схватил ее за руки, но чувство вдруг угасло, и я вернул ей руки.
— Талантливо. «Прекрасный» этюд на заданную тему. Только зачем все эти навороты? Будь проще.
— Ну да, и к тебе потянуться люди. Слышали, и не раз.
— Мне здесь не нравится.
— Жаль...
— Мрачно и сыро. Как в готическом романе.
— Глупая, а ты представь, что это всего лишь сон.
— Не люблю страшных снов, после них голова болит.
— Ты случайно не кричишь во сне?
— Не знаю, но в данную минуту я предпочла бы чашку кофе, а лучше рюмку коньяку.
— А я твои губы.
— Ах, оставь, — отстраняясь, сказала Виктория. — Теперь куда? Ко мне нельзя.
— Тсс! Мы отправимся туда, где в развалинах таинственного дворца царит метафизический покой и властвует любовь.
Ландрин обнял девушку и нежно поцеловал в распушившийся завиток на шее.
— Прекрати вибрировать! Ай-ай, как нехорошо, ты же взрослая девочка! Наше приключение только начинается.
И, словно подхваченные вихрем неосознанных желаний, они перенеслись на круглую площадку посредине парадного партера, замкнутого чернеющей подковой огромного дворца.
— Там чудеса, здесь леший бродит, — испуганно оглядываясь, только и смогла выдавить из себя Вика и зябко передернула плечиками.
— Это место с детства казалось мне заколдованным.
— И почему ты выбрал меня для своих дурацких экспериментов?
— Выбрал? Ты ничего не перепутала?
— И за что мне такое наказание?!
— Скорее награда...
— Тогда почему меня не покидает подлое чувство, что за нами все время кто-то наблюдает. Ландрин, я домой хочу.
— Поверь на слово, ничего подобного ты в жизни не видела и не увидишь.
Ландрин приподнял пальцем подбородок прятавшейся на его груди девушки и, невесомо коснувшись губами крылышка носа, развернул к парадной лестнице.
В голубом сиянии лунного света, на прямоугольном белокаменном постаменте, на спине обглоданного временем льва, целомудренно прижавшись друг к другу, сидели юноша и девушка и заворожено смотрели на ночное светило.
Вдруг парень, отпрянув, поцеловал возлюбленную в изгиб шеи и стремительно сбежал по разбитым ступенькам в парк.
Девушка рванулась за ним, но из боязни упасть осторожно спустилась вниз и, сделав по траве несколько неуверенных, словно на ощупь, шагов, вызывающе замерла.
Метавшийся вокруг зачарованной видением парочки, парень тоже замер, но мгновение спустя — гибкий и решительный, он нес на руках свою юную возлюбленную по лестнице вверх.
Перепуганная Виктория выглянула из-за плеча Ландрина и увидела золотистое сияние, прорисовавшее на забитой двери парадного входа свод полукруглого туннеля.
*
— Меня надо убить. Я так утомилась! Отдохнуть бы... отдохнуть!
— Что ты сказал?
Прижав руки к сердцу, Виктория отшатнулась к ободранной стене длинной анфилады комнат полуразрушенного дворца.
— Я молчу, — просипел шедший за ней Ландрин.
— Признайся, ведь ты слышал голос? Ее голос.
— Чей?
— Издеваешься? — И Виктория заглянула в сверкнувшую бездну расширившихся глаз Фёдора.
— Если бы.
— Не пугай меня.
Девушка облизнула пересохшие губы и вошла следом за Ландриным на тоскливо скрипнувший обломок узкой балюстрады.
— Тсс!
Внизу, в небольшой полукруглой зале, обитой потускневшим золотистым шелком, возле широкой кровати под бархатным малиновым балдахином, у раскрытого окна, в бесшумно порхающих прозрачных занавесях парила в лунном свете хрупкая девушка в легком полупрозрачном платье, у ног которой стоял на коленях парень и, прильнув жадными, ищущими губами к покатому лону, ласкал девичье тело.
Вдруг переливающиеся в голубом сиянии руки девушки взметнулись вверх и плавно опустились на голову возлюбленного. Взъерошив его волосы, она склонилась к его губам...
— Боже мой, как красиво, — жарко шепнула Виктория, когда парень, осыпая поцелуями, поднял девушку на руки и закружился по зале. — Кто она?
— Еще не догадалась?
— А он?
— Нет повести прекраснее на свете... Ладно, идем.
— Подожди.
— Мы должны уйти. Увы, но это не моя фантазия.
— Фантазия? Но как же так...
— Никаких «но», интервью закончено.
— Нелогично: раскрыть дверь и тут же ее захлопнуть.
— Да мне абсолютно безразлично: логично это или нет. Как говорят некоторые, почитаемые мной люди: в искусстве уместно все. К тому же я еще недостаточно стар, чтобы стать законченным мерзавцем.
— Ты недооцениваешь мои способности.
— Зато очень хорошо знаком с собственными.
— Но если ты...
— Не обольщайся, утром ты ничего не вспомнишь.
*
Возвышавшийся над переговаривающимися вполголоса гостями театральной церемонии неуклюже крупный мужчина со шкиперской бородкой, в смокинге и красной бабочке незаметно сунул руку в боковой карман и извлек оттуда фотоаппарат, воровато огляделся, быстро приладился к видоискателю и щелкнул.
— А, дьявол! — заслонившись от вспышки, глухо рыкнул Герман Обрин, сидевший на корточках перед будто окаменевшей Лаурой, вскочил и ринулся к незадачливому фотографу, но вдруг, словно что-то вспомнив, замер, поглаживая пальцем нос, и, не поворачивая головы, осмотрелся.
— Леший, милый, послушай, — едва слышно сказал он подошедшему напарнику: Алексею Цокуру, начальнику убойного отдела, — надо бы, это, типа того, оградить пространство. — Герман очертил в воздухе мелко дрожащими руками круг и неожиданно, срываясь, рявкнул: — И уберите вы отсюда этих козлов, нашли, идиоты, чем любоваться! И пленку засветите, этому барану круторогому!
— Не имеете права! — побагровел бородатый и уже тише добавил: — Я буду жаловаться.
Буркнув еще что-то невразумительное, бородатый обнял малюсенькую блондинку с выбеленным остроносеньким личиком и лиловым пятном вместо губ и протянул фотоаппарат оперуполномоченному Владу Успенскому, темно-русому мускулистому парню, лет двадцати пяти, в рыжем нубуковом пиджаке, черной тешотке, черных вельветовых джинсах и ярко-бордовых мокасинах.
— Зачем же вы так? Не надо. Мы при исполнении, — улыбнулся Влад. — Мы ваши снимочки сбросим в компьютер, вырежем то, что нам нужно, а вам не нужно знать, и вернем. У вас же есть визитка? Извините, наивный вопрос. У такого солидного мужчины наверняка есть не только визитка, но и кредитная карточка. Ой, спасибо. Приятно работать с культурными людьми. А кредитка, извините за любопытство, золотая?
Не ответив, бородатый мужчина, пряча под мышкой свою бледную спутницу, развернулся и пошел к выходу.
— Вот любитель цирк устраивать, — покачал головой Герман и гаркнул на топтавшихся возле него двух сержантов в бронежилетах с рулонами красно-белой ленты. — А вы что стоите? Марш территорию ограждать от этого стада придурков.
И милиционеры, раскручивая ленты, мгновенно разбежались в разные стороны, бесцеремонно расталкивая растерянных зевак.
— Кстати, Леший, — Герман снова присел к Лауре, — пошли кого-нибудь за Вадимом.
— Это еще зачем? У нас свой фотограф есть.
— Фотографии тут ни при чем. Он мне нужен, очень нужен. Понимаешь?!
— Так бы и сказал, зачем нервничать. Молчу, молчу, только глазами не сверкай, ради бога. Влад, сгоняй за Вадимом. Как его?
— Набоков.
— Знаменитая фамилия.
— Татарская, к твоему сведению. Его студия на чердаке, там, где мы сегодня были. Постой, Влад. Леший, может, ты по рации свяжешься, так его быстрее привезут. Только объясни, чтоб без заламывания рук, а то он парень резкий. И дерзкий.
— Влад, слышал? Выполняй. Красивая она.
— Не то слово.
— На васнецовскую «Аленушку» похожа. Черт, Семен, тебя только за смертью посылать!
— Неудачная шутка, — на ходу запихивая в рот бутерброд с сыром, буркнул волочившийся за большим черным кейсом тщедушный мужчина с абсолютно голым черепом и белесыми глазами навыкате.
— Эксперты не нужны. Это не убийство.
— Откуда такая уверенность?
— От верблюда.
— Понятно. Прости, но для отчета мы все-таки пару-тройку снимков сделаем. Не возражаешь? — И когда Герман со свистящим вздохом старого курильщика поднялся, Алексей кивнул фотографу, долговязому худющему парню с куцым подбородком. — Давай, Андрей, но особо не усердствуй.
— Эх, грехи наши тяжкие. — Сунув сигарету в рот, Герман спустился к воде.
— И что ты думаешь, Василич? — дав ему прикурить, спросил Алексей.
— Я не думаю, я констатирую.
— Ну, констатируй.
— Рост сто семьдесят три, талия пятьдесят шесть, объем бедер восемьдесят шесть.
— Не глаз, а ватерпас. Ну ты даешь!
— Обычно я никому, никогда и ничего не даю, пора бы знать.
— Ладно, не кипятись. Что дальше?
— Тридцать шесть лет, вернее, исполнилось бы послезавтра. Сегодня в сумерках она должна была прилететь из Парижа с театрального фестиваля.
— Что значит: должна была? Она же здесь. Значит, прилетела.
— Не факт. Для меня ее душа всегда был непостижима, так что не удивлюсь, если она сейчас возьмет и исчезнет. На инопланетянку похожа, да?
— Василич, ты в порядке?
— Кажется...
— Ты ее знаешь, что ли?
— Знаю? Нет, и никогда не знал, но, сколько себя помню, был безнадежно влюблен.
— Прости.
— Брось ты, Леший, извиняться. Работа есть работа. Итак — Анна Лаура Боярдо.
— Иностранка? Только этого мне не хватало!
— По происхождению итальянка, но предки с конца восемнадцатого века живут в России. Она — актриса, вернее, бывшая актриса, а ныне довольно известный театральный критик. И, к несчастью, моя одноклассница. И Вадима, кстати, тоже. Теперь понял, за чем он мне понадобился? Эх, Анька, Анька, и для чего ты все это выдумала?
— Так Анна или Лаура?
— В школе была Аней, а сейчас Лаура. Но полное имя Анна Лаура. В наши достославные застойные времена двойные имена были не приняты.
— Так и что у нас это, Василич: убийство или просто сердце отказало или еще что?
— Убийство слишком интимное событие, чтобы делать из него спектакль.
— Да ты у нас поэт.
— Не каждый день убивают твою сокровенную мечту.
— А кровь?
— О кусты оцарапалась. Повреждение поверхностное и вряд ли смертельное. Если она вообще умерла.
— Эй, ты о чем?
— Если б я знал.
— Лучше я пойду свидетелей опрошу, — безнадежно вздохнул Алексей, подошел к дверям павильона и, сложив ладони домиком, заглянул вовнутрь. — Ничего не видно. И дверь заперта.
— Накройте ее чем-нибудь.
Бесцельно болтавшийся по берегу пруда милиционер, словно ожидавший команды, подскочил к Лауре и, развернув белое полиэтиленовое полотнище, накрыл ее.
— Снежная королева ты моя… — Стрельнув недокуренную сигарету в пруд, Герман снова сел на нижнюю ступеньку. — Кстати, Леший, скажи Владу, здесь где-то должна быть ее машина, черная «Ауди», восьмидесятая.
— Пригнал уже, — сказал будто выросший из-под земли Влад и закинул в рот очередную подушечку «Орбита». — С нее все и началось.
— Что началось? — расправил усы Герман.
— Как что? Эта история. Ее чуть не раздели мальчишки.
— Кого?
— Машину, естественно. А патрульный...
— Свободен. И позови меня обязательно, когда Вадима привезут.
— О’кей, Василич.
*
Откинув черную бархатную занавеску, Вадим вышел из лаборатории и, оперевшись коленом на подлокотник обшарпанного коричневого кожаного кресла, принялся рассматривать контрольные отпечатки, недовольно кривя губы.
— Эй, куколка, ты куда? — изумленно вскинул он брови, заметив почти одетую Кристину, вертевшуюся у высокого старинного зеркала в резной раме, и, бросив стопку снимков в кресло, обнял девушку. — Свинтить собираешься? А как же самое интересное?
— Я домой хочу.
— В три часа ночи?
— Я к маме хочу, в теплую постельку.
— Это разврат — спать с собственной мамой.
— Совсем сбрендил?
— Ни в коем разе. По-моему, ты не домой и не к маме хочешь, ты хочешь, чтобы тебя изнасиловали. Так за чем же дело стало? Я в полной боевой готовности! Хочешь в подъезде? Без проблем. А может, на крыше?
— Ты — гадкий, отвратительный кекс! Там холодно.
— Скажешь тоже, кекс! Я не кекс, я целый кексище с огромным количеством очень сладких изюминок!
— Зачем ты притащил сюда эту рухлядь?
— Ты что, классное зеркало. Начало девятнадцатого века.
— Мутное.
— Это не муть, а отпечатки разбившихся надежд. Однажды, в дикой, необузданной юности, я увидел в почти точно таком же зеркале две раздвинутые ноги и навеки стал жрецом этой прекрасной, но в то же время ужасающей картины реальной действительности.
— Отстань. Я не хочу.
— Ах, какие пальчики! Ажурные, прозрачные, прямо так бы и съел. Иди ко мне на ручки.
— Ты — мерзкий тип! И почему я в тебя влюбилась?
— Как, уже? Прошло всего три часа. Девочка моя...
— Я в тринадцать лет сформировалась.
— Абсолютно лишние подробности. Итак, Кристина Валенте, что ты можешь предложить лично мне, кроме того, что уже даровано тебе природой, чтобы я вдруг поверил в этот чудесный лепет, похожий на шепот опавшей листвы?
— А что, мало?
— Да нет, наверное, ты, как и любая другая...
— Я не любая! Я — прелестная киска! Ласковая и сексуальная.
— Как и любая другая красивая женщина, ты можешь дать очень много, да вряд ли я смогу расплатиться.
— А по фигу, главное, я на тебя повелась, остальное, твои проблемы.
— Ты действительно любишь меня? Или тебе кажется? — Взгляд Вадима остановился на влажных губах девушки.
— Кажется, — откинув голову, прохрипела Кристина, она и не пыталась бороться с разгорающимся помимо ее воли желанием.
— Мне нравится, что ты так легко побеждаешь меня, — прошептал Вадим, поцеловал девушку в подрагивающую жилку на шее и поднял на руки.
Кристина обвила его шею руками, она понимала и более того знала: сопротивление бесполезно.
Но едва Вадим уложил трепещущую ношу на разбросанные по небольшому подиуму разноцветные подушки, как раздался звонок в дверь.
— Господи, кого это принесло, на утро глядя?!
— Не открывай!
— А вдруг милиция? Или Герман прикатил? Или Лаура приехала прощения просить.
— Эта вольтанутая?!
— Лучше молчи, за умную сойдешь. — Вадим легонько ударил девушку подушкой по попке и, приняв наполеоновскую позу, крикнул: — Войдите!
Дверь с треском распахнулась, и три милиционера в полной выкладке вломились в ателье, двое рванулись к Вадиму, а один остался в дверях, перекрывая выход.
Увидев милиционеров, Кристина взвизгнула и в мгновение ока исчезла за черной шелковой ширмой с огнедышащими драконами.
— Вы — Набоков?
— Собственной персоной, — кивнул Вадим и, стараясь скрыть испуг, заложил руки за спину. — Чем могу служить?
— Руки! — скомандовал розовощекий блондинистый сержант, и когда Набоков послушно вытянул руки, защелкнул на них наручники.
— Где вы были сегодня вечером?
— Вы хотели сказать вчера?
— Отвечайте на вопрос.
— А в чем, собственно, дело?
— В алиби.
— Ах, вон как даже дело разворачивается, звиняйте дядьку.
— Это кто? — Сержант дубинкой показал на ширму.
— Где?
— Не валяйте дурака, господин Набоков!
— Ну что вы, сержант, как можно, я к нему даже не прикасался, он сам упал.
— Алифанов, давай!
И второй милиционер врезал Вадиму дубинкой под колено.
— Ой-ей, не трогайте меня, ой, мне больно.
— Вот так-то лучше. Это кто?
Сержант подошел к ширме и провел дубинкой по шелку.
— Девушка, если мне память не изменяет, хотя всякое бывает.
— Она кто?
— В каком смысле?
— В прямом, естественно.
— Ах, в прямом. Честно говоря, не знаю. Кристина, ты мне кто?
— Гёрлфренд, — высунувшись из-за ширмы, хлюпнула носом Кристина.
— Что в переводе с английского — подружка или любимая девушка. Гёрлфренд?! Надо же, а я ни о чем таком и не подозревал. — Вадим стер рукавом со лба противно холодящую испарину. — Я-то, дурак, думал, что ты просто модель для потрясных фоток. Да, сержант, умеют наши женщины скрывать свои истинные намерения. Изумлен.
— Я тебя ненавижу, ты — гадкий, мерзкий, отвратительный тип!
— Ничего страшного, обычные девичьи приколы, поплачет и простит.
— Никогда не прощу, подлый! Ты слышишь — никогда!
— Уведите.
— Прощай, Кристина! И помяни меня в своих молитвах, о, нимфа, — крикнул в дверях Вадим. — Ой, осторожно, не уроните, здесь ступеньки крутые. И железные.
— Выходите, не бойтесь. Вас, кажется, Кристина зовут?
— Мне больше нравится Кристи, — выйдя из-за ширмы, снова хлюпнула девушка и, сторонясь, отошла к подиуму.
— Они все такие придурки?
— Не знаю, он у меня первый. В смысле, арт-директор.
— Извините за беспокойство, Кристи, служба. Вы красивая, очень. Просто — супер!
— Спасибо. А Вадима что — арестовали?
— Нет, не думаю. Да вы не беспокойтесь, через пару часов мы его вернем в целости и сохранности, так что ложитесь спать и ничего не бойтесь, мы начеку. Меня Геной зовут. Гена Дериземля.
— Как-как?
— Спокойной ночи, Кристи.
И смущенный милиционер направился к выходу.
— Крокодил Гена, — судорожно вздохнула Кристина, когда сержант аккуратно притворил за собой дверь, и без сил рухнула на подушки.
*
— Эй, Василич, кажется, дружка твоего привезли.
— Слушай, Леший, перекрой как-нибудь пространство и снимите с нее полиэтилен. Фу ты, голова кругом. Короче, я должен его подготовить.
— Слабонервный, что ли?
— Нет. Просто мы очень дружили.
— Дружили?
— Знаешь же, не люблю твоего цинизма.
— Кто бы говорил.
— Не путай профессию и натуру, это абсолютно разные вещи. К тому же дружба гораздо более интимное чувство, нежели какие бы то ни было любовные отношения. Нам с Дрюлей жалеть не о чем.
— Так уж и не о чем?
— Да, Леший, да! И учти на будущее: у любовников всегда где-то есть другая жизнь и, что совершенно естественно, тайны, а у нас никогда не было ни тайн, ни секретов друг от друга.
Герман отвернулся, незаметно перекрестился и, наклонив голову чуть вперед, пошел навстречу приближающемуся наряду милиционеров во главе с Владом Успенским.
— Вы что, обалдели?! Зачем наручники?
— Нам приказали задержать подозреваемого и доставить сюда, остальное — не наше дело.
— Ладно, что дано, то отпущено. Снимите.
— Ну и шутки у тебя дурацкие, Брин. Ничего умнее не мог придумать?
— Успокойся, Дрюля, ошибка вышла. Влад, а с тобой я потом разберусь, тоже мне шутник выискался. Да, и не забудь расписаться в получении, а заодно поблагодарить их начальство за оперативность.
— Будет исполнено, господин майор. Разрешите идти? — козырнул Влад.
— К пустой голове... Иди. Все, я сказал! Проваливай!
— Не разыгрывай спектакль, все равно не прощу. Я только, можно сказать, настроился на очередную победоносную битву, как влетают эти архаровцы, вяжут меня и, трендя о каком-то алиби, средь ночи, под белы рученьки, волокут сюда.
— Ничего-ничего, Дрюля, тебе иногда полезно встряхнуться, а то какая-нибудь цыпочка возьмет и капнет на тебя.
— Кончай разглагольствовать, у меня дома Кристина стынет. Что случилось? Убили кого?
— Видишь ли, Вадим...
— Так, трупы — не мой профиль, меня от них воротит.
— Помнишь, я рассказывал, что она затеяла какой-то безумный проект о мертвецах в жизни и жизни мертвецов?
— И что с того? Она и меня уговаривала поучаствовать... Послушай, ты к чему клонишь? Кто-то из великих откинулся?
— Как бы тебе попроще объяснить. В общем, нашли тут недалеко у ограды ее машину, а потом, естественно, прочесали парк.
— О, сидит красавица моя, пригорюнилась.
— Не трогай ее.
— Вы что, теперь на пару с этим идиотом прикалываетесь? Эй, проснись!
— Она не спит.
— Ага, значит, это мой сон. Сейчас я проснусь, почищу зубки и с наслаждением взгромоздюсь на свою очаровательную малышку. Кстати, у Кристины прорезался грандиозный оргазм на грани полного беспамятства.
— Прекрати! Не люблю твоих генитальных откровений. Она умерла.
— Кто? Кристина? Не может быть!
— Он действительно кретин или прикидывается? — не выдержал Алексей.
— Заткнись, Леший. Он давно все понял, это защитная реакция. Накройте ее.
— Не надо. Она словно только что народившаяся Афродита, вышла из пенного грота и присела на камень в задумчивости. Брин, и ты это сделаешь?
— Что?
— Ты будешь ее вскрывать?
— Обязан. Хотя с трудом представляю... Давайте каталку.
— Стойте, можно я отнесу ее. Бринчик, очень тебя прошу.
— Леший?
— Пусть несет, мне-то что.
*
На стоянке Вадим, со звериным рыком растолкав пытавшихся помочь ему санитаров, вскарабкался, не выпуская драгоценной ноши из рук, в машину «Скорой помощи», ласково, словно больного ребенка, уложил Лауру на койку и, поглаживая по волосам, накрыл одеялом.
— Василич, что с тобой? — спросил Алексей, с нескрываемым удивлением наблюдавший за трогательной сценой и отрицательно качавший головой в ответ на вопросительные взгляды подчиненных.
— А что со мной?
— Ты плачешь?
— Я же не железный. Вадим, давай, спускайся.
— Я поеду с ней, — упрямо мотнул головой Набоков и что-то шепнул Лауре на ушко.
— Никуда ты не поедешь!
— Отстаньте от меня!
— Леший, действуй!
Теперь Алексей уже утвердительно кивнул головой, и два милиционера бросились в машину, скрутили угрюмо сопротивляющегося фотографа и вытащили на воздух.
— Ты поедешь домой. Мне помощники не нужны. Возьми у Влада ключи, отгони машину, а заодно и чемоданы перенеси в квартиру. Кажется, у нее в наследницах числилась какая-то племянница, седьмая вода на киселе? Да?
— Герман Василич, так дело не пойдет, — возразил Алексей. — И машина и чемоданы: это вещественные доказательства.
— Доказательства чего? Машину нашли в трехстах метрах отсюда, когда ее потрошили «наши очаровательные детки», а чемоданы тут и вовсе ни при чем, они из Парижа прилетели.
— Чемодан, — мрачно буркнул Вадим.
— Вот видишь, он один, в смысле, чемодан. И не беспокойся ты попусту, Леший. К тому же мы с тобой не первый год вместе работаем, и, поверь, я тоже кое-что соображаю в вашем деле. Главное, что покажет вскрытие. Ладно, по коням.
Герман обнял Вадима, неуклюже чмокнул в щеку, смутился и запрыгнул в машину, та дрогнула и чуть откатилась назад.
— Влад, ты что на меня смотришь, будто впервые видишь? — закуривая, хмуро прищурился Алексей, когда «скорая» отъехала, и потрепал по плечу поникшего Набокова. — Отдай ему ключи и отправляйся в управление. Я подъеду чуть позже, только не болтай лишнего.
— Опять сочинить «душещипательную историю»?
— А ты что предлагаешь?
— Я? Ничего.
— Видишь, как просто достичь консенсуса.
*
Вадим любил эту квартиру, хотя никогда не утруждал себя размышлениями: почему, собственно, ему так нравится не только бывать, но и жить здесь неделями? А последнее время это случалось довольно часто.
Добившись достаточно быстро и даже лихо известности на новом театральном поприще, Лаура стала разъезжать по различным фестивалях как в стране, так и за границей, не избегая при этом посещать провинциальные театры, и уезжая, оставляла квартиру Вадиму и только ему. Нет, не то, чтобы она никому не доверяла, а близких родственников у нее не было, просто она, как человек, воспитанный в стародавней вере, усвоила тривиальную, но вечную мудрость: «Одна старая дружба во стократ дороже десяти новых». Да и потом она искренне жалела своего непутевого друга, ведущего безалаберный, а иногда разнузданный образ жизни в круговороте бесконечных обнаженных девиц, порхающих по его ателье, которое, воспользовавшись старыми и новыми связями, она помогла ему обустроить на чердаке соседнего дома.
Вадим любил эту трехкомнатную квартиру на последнем этаже сумрачного сталинского дома, издалека напоминающего средневековый замок. Он любил ее абсолютно белую спальню, где ничего, кроме огромной двуспальной кровати, маленького туалетного столика и белого шара под потолком не было; любил он и нежно сиреневый кабинет-будуар, перетекающий в спальню сквозь ширмовые перегородки, расписанные в японском стиле; любил большую, но неуютную кухню, утыканную множеством электроагрегатов различного предназначения (готовить Лаура не умела и не стремилась научиться); любил гостиную с мебелью из карельской березы, практически не изменившуюся с момента почти одновременного ухода ее родителей…
Вадим любил эту квартиру, но обожал одно-единственное место — шестиугольный эркер в гостиной. Здесь он чувствовал себя абсолютно свободным человеком, с восторгом парящим над миром.
Вот и теперь, войдя в квартиру Лауры, Вадим оставил в прихожей ее чемодан и бросился в спасительный эркер, сжал, до судороги, каменный подоконник и уперся пылающим лбом в холодное стекло, уставившись невидящим взором на переливающуюся разноцветными огоньками панораму Курского вокзала.
Из забытья его вывело ударившее в окно эхо страшного металлического лязга. Вадим развернулся и прислушался: ему вдруг почудилось протяжное заунывное пение, сливающееся с шелестящим шумом воды.
Не помня себя, он выбежал в длинный темный коридор и, заметив узкую полоску света под дверью ванной комнаты, метнулся к ней, но что-то остановило его, и, распластавшись по стене, Вадим замер.
— Лаура?
— Принеси чистое полотенце.
— Да-да, конечно.
Мельком заглянув в кабинет, Вадим зашел в просторную темную комнату, расположенную за поворотом коридора и приспособленную под гардеробную еще отцом Лауры, зажег свет и взял с полки сиреневое махровое полотенце. И тут, словно осознав происходящее, бессильно опустился на большую картонную коробку.
Пока чертыхающийся Вадим, отчаянно барахтаясь, пытался выбраться из коробки, шум воды стих, и в квартире воцарилась зловеще пугающая тишина.
— Лаура! — позвал он, подойдя к двери ванной, но ответа не последовало.
Тогда, набравшись смелости, — а Вадим неоднократно получал от красавицы-подружки жестокий отпор, — он распахнул дверь и, закрыв глаза, держа полотенце на вытянутых руках, шагнул в ванную.
— Я не смотрю.
Побродив по пустой ванной, Вадим зашел в кухню и, попятившись, едва не рухнул на пол, споткнувшись о чемодан: под потолком висели его выстиранные джинсы, в темноте казавшиеся ногами повешенного.
— Все, Дрюля, Кристина права, ты окончательно сбрендил! — прошептал он и, привычно почесывая пальцем висок, прошел в гостиную. — Наконец-то это случилось! Ура, товарищи!
Вадим плюхнулся на диван, но тут же вскочил, еще раз прислушался и, подоткнув под голову подушку, лег.
*
— Тс-сс! — приложив палец к губам, проскрипел Фёдор в приоткрытое окно подошедшему охраннику банка, поигрывающему резиновой дубинкой, и кивнул на спящую на заднем сиденье Викторию.
— Ну ты, наглый, целую ночь здесь торчишь... — Заметив спящую охранник осекся и понимающе осадил себя растопыренной ладонью. — Понял, не дурак. Извини.
— Командир, кофейку не сообразишь? — высунувшись, сдавленным шепотом крикнул Ландрин развернувшемуся охраннику, усатому, кряжистому мужику, лет пятидесяти, одетому в черно-коричневую камуфляжную форму. — Чашечку? Для дамы. А?
— «Нескафе» подойдет?
— Спрашиваешь.
— Спит красавица и видит сны. — Глянув в зеркало на что-то пробормотавшую Викторию, Фёдор пригладил волосы и положил руки на руль.
Охранник с термосом и двумя пластиковыми чашечками вернулся буквально через какую-то минуту.
— Спасибо, командир, век не забуду.
Но охранник ничего не ответил, а лишь хитро подмигнул и поковылял к подъезду банка, под стеклянным козырьком которого стоял его нескладно огромный напарник.
— Ай-яй-иэ-ха, — протяжно зевнула Виктория.
— Доброе утро, мадемуазель.
— Мадам.
— Пардон.
— Это что?
— Кофе в постель.
— О, чудесно!
— Да, Викки, надо признаться, ты — удивительная женщина. Редкая женщина с утра радуется жизни. Вы ведь создания исключительно ночные.
— Что-нибудь было? — Виктория испуганно оглядела себя.
— Разомнемся?
— Да, не мешало бы.
Ландрин помог Виктории, боявшейся расплескать кофе, выйти из машины, и они побрели вдоль чугунной ограды сизеющего в глубине графского дворца.
— Так что-то было? — допив кофе, повторила вопрос Виктория и запустила скомканную чашку в парк.
— А муж у нас жуткий деспот?
— Он на Мальте.
— Чужеземец или прячется?
— Его сегодня принимают в мальтийский орден.
— Крутой!
— Круче не бывает. Ты не ответил? Было что-то?
— Нет, естественно. К твоему сожалению, я вышел из того возраста, когда место для проявлений первородных инстинктов не имеет значения. Я испорчен комфортом.
— Вы расстались? — скользнув взглядом по сумраку парадной лестницы дворца, спросила Виктория и инстинктивно втянула голову в плечи.
— Все гораздо проще — мы не сходились.
— Но?
— Но до тех пор, пока любовь живет в воображении, ничего не заканчивается.
— Иными словами, ничто не кончается до тех пор, пока не кончается совсем.
— Прискорбно, но верно.
Дойдя до церкви, они, не сговариваясь, повернули назад и некоторое время шли молча.
— Куда вас отвезти, мадам? — Распахнув дверь машины, Фёдор застыл в подобострастном поклоне.
— В Кусково.
— Что так?
— Машину надо забрать.
— И что у нас за авто?
— Красная «Альфа-Ромео».
— Красиво жить не запретишь. Платье в тон есть? И шубка, конечно?
— Завидовать вредно.
— К сожалению, я абсолютно лишен, вернее, давно избавился от подобных страстей.
Захлопнув дверь, Фёдор шагнул было на мостовую, но вдруг остановился, нервно повел головой и подошел к ограде.
Не спуская изумленно-презрительного взгляда со спины вцепившегося в холодные прутья Ландрина, Виктория вышла из машины и, обняв его за талию, положила голову на плечо.
— В чем дело?
— Я так люблю влюбленных... Мне так хорошо.
— Мне тоже... — Рассеянный взгляд Виктории скользнул по парку, и на зыбкой кромке пелены тумана, растекающегося по парадной лестнице, она увидела парня из ночного видения, бережно прижимавшего к себе девушку.
Ошеломленная, она попятилась к машине и чуть было не упала, наткнувшись на капот.
— Так это был не сон?
— Не важно, что это было, важно, что это случилось, — осторожно усаживая ее, сказал Фёдор.
— Но мне показалось...
— Без магии, мадам, в искусстве нельзя, иначе оно превратится в пошлую имитацию нашей примитивной жизни. Но стоит в порыве «праведного негодования» крикнуть, как великий и ужасный Станиславский: «Не верю!» — и они исчезнут.
— Не верю! — крикнула Виктория, и целующиеся на спине льва влюбленные, обратившись в маленькое переливающееся облачко, растаяли.
— Что и требовалось доказать.
— Боже мой, ты и впрямь чародей.
— Неприкаянный чародей.
— Но ты обманул меня, это была твоя, а не чужая фантазия.
— Когда-то, в отчаянной юности, я брел под огромной желтой луной по берегу шепчущего глупости моря и вдыхал аромат ее распушившихся волос, а утром она бесследно исчезла, постаравшись стереть свой образ из моего воображения.
— Первая любовь?
— У всех бывает первая любовь, но редко у кого она бывает последней. Поехали, через два часа у меня очень сложная репетиция.
— Поехали. — Виктория закурила и, пока Фёдор разворачивался, как бы исподволь поглядывала на дворец. — И все-таки я не совсем поняла, что ты говорил о современных тенденциях драматургии.
— По-моему, мы говорили главным образом о сексе.
— Да, но применительно к театру.
— Видишь ли, с одной стороны, секс сейчас единственная вещь, которая быстро и без труда доходит до любых мозгов, а с другой, секс — пусть основной и весьма увлекательный, но все же инстинкт. Подлинное же чувство — это упоительная игра воображения, почитавшаяся раньше, в незапамятные времена, как не менее сладостное наслаждение, чем обыденное сплетение тел.
— Классная тёлка! — хмыкнул усатый охранник, когда золотистая «Дэу», набирая скорость, проехала мимо подъезда банка.
*
«Аппетитная попка. А ножки, полный улет!» — подумал Герман, провожая увлажнившимся взглядом молоденькую медсестру, которая, словно почувствовав этот взгляд, обернулась, по-детски улыбнулась и, неумело вильнув бедрами, зашла в процедурную.
После того, как Герман привез из Кусково бездыханное тело Лауры, а верить в то, что она умерла он отказывался, несмотря на объективную картину случившегося, да и что-то, прежде всего тихая улыбка на тонких губах, смущало его в спокойном облике красавицы-подруги, — приехав из Кусково, он отзвонил в отдел и сообщил Алексею Цокуру, что в интересах следствия остается в клинике, чтобы, так сказать, по горячим следам сделать вскрытие потерпевшей и утром ознакомить следственную группу с его результатами.
Не встретив возражений, он вместо того чтобы приступить к исполнению обещанного, поднялся на третий этаж в травматологию, разбудил однокурсника по мединституту Вовчика Вечерковского, тоже дежурившего этой ночью, выпросил у того спирта, не разводя, выпил за упокой души безвременно ушедшей в иную реальность подруги и отправился спать в пустующий бокс, попросив разбудить его не позже восьми.
— Надо было тебе стать нормальным врачом, — выпроваживая его из ординаторской, сказал Вовчик.
— Живые меня пугают, — горестно всплеснул руками Герман и чуть слышно добавил: — И мертвые тоже.
Проснувшись утром, он, не открывая глаз, прокрутил в голове произошедшее ночью, снова почувствовал, как ужас конвульсивной дрожью разливается по его мощному телу, вскочил, окунул лицо в холодную воду и, отфыркиваясь, вышел в коридор, где ему и попалась на глаза юная медсестра.
Проходя мимо, Герман заглянув в процедурную, но никого не увидел.
— Жаль, — пробормотал он, — положительные эмоции мне бы сейчас не помешали…
И, будто спохватившись, подумал: «Какое же ты животное, Брин!» Прозвище «Брин» настолько прочно приклеилось к нему, что он и сам редко вспоминал о своем имени.
Однако когда Герман вошел в лифт, восхитившее его своими формами юное создание впорхнуло в кабину и невинно уставилось на него.
— Извините, барышня...
— Юля.
— Очень приятно. Герман Василич. Но лучше — Брин, от фамилии Обрин. Вниз?
— Угу, в приемный покой, — улыбнулась девушка.
— Тогда, надеюсь, вы не будете «против», если сначала мы спустимся в мою скромную обитель?
Двери, передернув кабину, со скрежетом закрылись.
— Вы из кардиологии?
— Нет, я специалист в области более эфемерных материй, отделяющих нашу жизнь от блистательного небытия.
— Чего?
— Иными словами, я — главный режиссер анатомического театра.
— Это морг, что ли?
— Фи, моя прелесть, это чересчур обыденно и даже вульгарно. — Герман обнял девушку за талию и попытался поцеловать, но та, залившись краской, отпрянула, а настаивать он не стал. — Между прочим, в средние века препарирование мертвой плоти считалось величайшим искусством. Наравне с живописью и поэзией.
— Ненавижу мертвецов!
Содрогнувшись, лифт остановился.
Герман вышел и, придержав рукой дверь, вытянутыми трубочкой губами пару раз чмокнул воздух.
— Вы восхитительны, моя курочка, и вам пора на вертел.
Вдруг кто-то грубо оттолкнул его.
Герман отлетел в сторону, а когда выпрямился и шагнул к закрывающемуся лифту с твердым намерением нелицеприятно ответить обидчику, то за спиной явно перепуганной медсестры увидел бледное лицо женщины с сияющими глазами.
— Лаура? Ты куда?
Опомнившись, он широченными прыжками миновал темную лестницу, стремительно, но в рамках приличия, пересек пустой приемный покой и, запыхавшись, вылетел на сырую липовую аллею, ведущую к выезду из клиники, — никого, только скребущий по сердцу шорох опавших листьев.
— Уехала навсегда. Твоя «крыша».
*
— Василич, что с тобой?
— А что со мной? — пуская в потолок кольца дыма, удивился Герман, сидевший в своей бледно-голубой, похожей на пенал, каморке на боковом стуле у обшарпанного письменного стола, накрытого зеленоватым стеклом.
— На тебе лица нет, — разогнав дымное облако, Алексей лукаво подмигнул подперевшему косяк Владу и плюхнулся на кушетку напротив Обрина.
— Не знаю, с утра вроде бы надевал.
— Слушай, может, вызовем другого эксперта.
— Зачем? Руки не дрожат, глаз не слезится.
— Василич, мы все понимаем. Подружка детства, ну и все такое...
— Вы о ком?
— Как о ком? О той, итальянке этой, что ночью привезли из Кусково. Ты говорил, вы одноклассники.
— Ах, вы об Анне Лауре! Она ушла.
— Как ушла? — сделал стойку Влад.
— Куда ушла? — Алексей вскочил и испуганно переглянулся с помощником.
— Не знаю, может, домой, может, в институт на семинар, она в ГИТИСе преподает. — Герман затушил сигарету в массивной хрустальной пепельнице. — Девятая. А может, к новому бойфренду забурилась. Классный парень, говорят. Драматург.
— Кто говорит? — Алексей сел.
— Дрюндель.
— Ты серьезно?
— Кстати, Леший, знаешь, на кого похожа настоящая женщина?
— На кого?
— На дирижабль.
— Это почему?
— А когда ты в последний раз видел дирижабль?
— Шутки у тебя дурацкие, Василич.
— А кому хуже всего с похмелья? — Герман не глядя вытянул из пачки следующую сигарету и, продолжая неотрывно смотреть на обнаженную красотку с календаря, висевшего над кушеткой, закурил.
— Ну, кому? — Алексей снова переглянулся с Владом.
— Колобку. У него все болит.
От неожиданного поворота сюжета и странного напряжения, исходившего от Германа, следователи громко захохотали.
— Ладно, Василич. — Алексей стер невольные слезы. — Какие будут предположения? Причина смерти: насильственная или естественная?
— Извини, Леша, но, как говорил комиссар Жюв, повторяю для тугодумов: проснувшись рано поутру, когда вы еще спали сладким сном, Анна Лаура Боярдо окропила лицо холодной водой, спокойненько оделась и, помахав мне на прощанье ручкой, исчезла в неизвестном направлении.
— Василич, это уже не смешно! — Хлопнув себя по коленках, Алексей поднялся и подошел к Владу.
— И не думал смеяться, можете сами проверить.
— Влад, быстро в холодильник. Герман Васильевич, как лицо официальное, должен вас предупредить, что ваши действия подпадают под статью о сокрытии вещественных доказательств, не говоря уже о статьях, связанных с нарушением...
— Вместо того чтобы расточать попусту угрозы, занялись бы лучше поисками моего лица, а то без него как-то совсем тошно.
— Ни трупа, ни одежды! — выпалил вбежавший Влад.
— А вы сомневались?
— Влад, ты уверен? Да? Тогда что у тебя в руках?
— Колготки.
— Наверное, второпях забыла, но сейчас еще тепло, — продолжая созерцать красотку на стене, сказал Герман.
— Прекрати издеваться! — Алексей сорвал со стены календарь.
— Леший, какой ты, оказывается, грубый и невоспитанный. Не ожидал.
— Так, спокойно, ребята. Предположим, что ты ошибся.
— Мы ошиблись.
— Допустим, твоя Боярдо жива, но дело заведено и зарегистрировано в управлении.
— К тому же у нас уйма свидетелей, — вставил Влад.
— Да, и свидетелей полно.
— От меня-то ты, что хочешь? — Герман встал, но тут же опустился на край стола и потянулся за очередной сигаретой.
— Брось, Василич, рак легких наживешь. А хочу я предложений, конкретных предложений: что нам делать? И где нам искать твою инопланетянку?
— Похожа, да? Я же говорил!
— Нострадамус хренов. Итак, что мы имеем: квартира, институт и драматург.
— Про драматурга ничего не знаю, кроме того, что он существует.
— Ладно, мы с тобой, Василич, на квартиру, а ты, Влад, в институт, только не брякни там что-нибудь.
— Отдай! — Нахмурившись, Герман вырвал из рук Влада колготки Лауры и сунул в карман.
— Кончайте, развели тут детский сад! Помчались! Сбор в ее квартире.
Уже на улице, подойдя к малиновой «пятерке» Алексея, Герман вдруг замер, прикусив мизинец.
— Ну что еще? — нетерпеливо спросил Алексей.
— Погоди, Леший, погоди. Если бы она явилась домой, то Дрюля мне позвонил бы, наверняка.
— Ага, если его удар не хватил.
— Типун тебе на язык!
— Все, поехали, раньше надо было думать.
*
— Аы-уй! — взвившись над диваном, вскрикнул Вадим и, развернувшись в воздухе, сел, растер подушечками ладоней глазницы и, проведя распухшим от храпа языком по сухим губам, уставился на портрет Лауры в роли Нины Заречной, висевший на противоположной стене над старинным пианино.
— И как только такие глупости в голову приходят, — пробормотал он и встал, но звонок в дверь опрокинул его на диван. — Кого это еще черт принес? Кристина — дура?! Убью!
В дверь снова позвонили.
— Иду! — поднимаясь, рявкнул Вадим, когда позвонили в третий раз. — Вот неймется!
Не успел он открыть дверь, как тут же был отброшен назад к застекленным дверям гостиной.
— Утро на дворе, а вы еще почивать изволите, господин Набоков! — Влетевший в квартиру Алексей, быстро осмотревшись, прошел в кухню.
— Привет, Брин. Чем обязан?
— Где она? — выдохнул Герман, без сил рухнув на кожаный пуфик, стоявший возле шкафчика для обуви.
— Кто? Акулина? Внизу, у подъезда, где ж ей еще быть.
— Не придуривайся! — Выйдя из кухни, Алексей встал перед Вадимом и окинул того с головы до ног. — Какая еще Акулина? Колись! Быстро!
— Тормози, Леший, — глухо отозвался с пуфика Герман. — «Акулина» — это ее «Ауди».
— Чокнуться с вами можно. Где твоя Боярдо?
— Моя?
— А то чья же? — заговорщицки подмигнул следователь и медленно двинулся в сторону спальни, глазея на картины, развешанные по стенам коридора.
— Чего-то я не въезжаю: вы о чем? Эй, Леший, ты куда поперся?! Ботинки хотя бы снял для приличия, это частное владение, а не общественный туалет.
— Для кого Леший, а для кого Алексей Владимирович Цокур. — Алексей вернулся в прихожую и, рассматривая осенний пейзаж в потускневшей золоченой раме, начал стягивать черные остроносые сапоги.
— Брин, ты что, онемел? Вы кого ищете?
— Аньку.
— Лауру, в смысле? Нет, ты совсем рехнулся со своими жмуриками! Или лишнего на грудь принял?
— Отношения выяснять будете потом, сейчас надо делом заниматься.
— Да что случилось? Объясните вы, наконец.
— Ты только не волнуйся, Дрюля. Она ушла.
— Кто? — выпучив глаза, Вадим сполз на пол.
— Графинюшка.
— Ушла? Как?
— Да очень просто, оделась и ушла.
— И на прощанье ручкой помахала. — Алексей достал из куртки пачку сигарет, но, покрутив в руках, сунул обратно.
— Ничего не понимаю. Куда ушла?
— Не знаю.
— Брин, ты вообще соображаешь, что говоришь?
— С трудом.
— Послушай, я, конечно, развратник, циник и все такое прочее, но шутить подобным образом... Прости, это за гранью добра и зла.
— А мы и не шутим. Василич с утра вторую пачку начал. Чемодан где?
— В спальне, наверное... — Ошарашенный внезапной догадкой, Вадим, покусывая нижнюю губу, потупился: — А почему вы решили, что она сюда придет?
— Кажется, и у тебя «крыша» поехала.
— Куда же ей идти, как не домой? — усмехнулся следователь и кивнул на осенний пейзаж. — Левитан?
— Да, что-то я не то ляпнул. А может, она в институт пошла? Вы в ГИТИСе были?
— Влада отправили.
— Зря.
— Это почему? — Алексей переглянулся с Германом и присел на угол шкафчика.
— У нее командировка до девятого, поэтому там все наверняка думают, что она до сих пор в Париже. А ей вдруг захотелось отметить день рождения в Москве, и потом...
— Что потом? — насторожился Алексей. — Договаривай!
— Это к делу отношения не имеет.
— Здесь я буду решать, что имеет отношение к делу, а что нет. И хватит топтаться вокруг до около. Показывай квартиру.
— Сам иди и смотри. Гостиная — прямо перед тобой, налево по коридору личные апартаменты: кабинет, спальня и туалетная комната, а в кухне ты уже был.
— Интим — это по моей части. Я пошел, а ты, Василич, сторожи его, чтоб он не свинтил.
— Ну, братцы, вы совсем шизанулись!
*
Когда Алексей скрылся в кабинете, Вадим подполз к Герману и положил голову на его мощное бедро.
— И-эх! — горестно вздохнул он.
— Предчувствия тебя не обманули.
— Ты о чем?
— О беде. Помнишь, ты вечером говорил. Накаркал.
— Ничего я не каркал, просто надо Аньку знать. — Вдруг Вадим, словно ужаленный, вскочил и заходил взад-вперед. — Тут такое ночью творилось, я чуть не спятил.
— Да ну?!
— Мне не до шуток. Слушай... — Вадим осекся, заметив в руках Германа колготки. — Бринчик?
— Она в морге забыла. Наверное, торопилась.
— Клиника. Ладно, молчу. Вы к Ландрину не ездили?
— А кто это?
— Друг ее сердешный.
— Драматург? Эй, Леший!
— Да погоди ты со своим Лешим.
Но тут до них донесся глухой, торжествующий вопль, похожий на рык леопарда, прикончившего свою жертву.
— Василич, давай сюда, быстро, и этого козла ластоногого сюда тащи. Я ему сейчас покажу, где раки зимуют!
— Что-то надыбал? — скользнул взволнованным взглядом по спальне вбежавший Герман и, зная взрывной характер Алексея, заслонил поспешившего за ним Набокова.
— Что это?
— Джинсы, — спокойно ответил Вадим.
— Я вижу, что джинсы? Я спрашиваю: чьи?
— Ее, чьи ж еще? Кстати, ты видел козла ластоногого? Это же переворот в биологии.
— На «вы», гражданин Набоков, на «вы».
— Вы окончательно спятили! Меня, что ли, подозреваете?
— Остынь, Леший. Прости, Дрюндель, я уверен, что ты тут абсолютно ни при чем, но как объяснить тот факт, что джинсы, куртка и пуловер, в которых она была в усадьбе, вдруг оказались здесь, в спальне?
— Никак не объясню. С разумной точки зрения, по крайней мере. Слушай, Бринчик, а может, она и в самом деле инопланетянка?
— Не пудри мозги, Набоков!
— Если она сюда приходила, то как... — Герман запнулся.
— Что как?
— Ты был здесь всю ночь?
— Да, если это можно назвать ночью.
— И ты ее не видел? И не слышал? Согласись, Дрюндель, это странно...
— Очень странно, — ядовито поддакнул Алексей, сунул в рот сигарету, но закуривать опять не стал. — Или ты что-то скрываешь?
— А на фига мне это надо, вы об этом подумали?
— Не знаю, не знаю, у вас всегда были странные отношения, — покачал головой Герман и, покраснев, сунул скомканные колготки в чемодан.
— Ага, теперь я во всем виноват?! Прекрасно! Она от вас своими ножками удрала? Да? Тогда ко мне какие претензии?
— Никаких.
— Постой, Василич, начнем сначала. — Алексей нежно обнял Германа за плечи. — Когда ты ее видел последний раз?
— В начале девятого, в лифте.
— Вадим, где был ты в это время?
— Нет, вы меня умиляете, здесь конечно, дрых на диване.
— Снова тупик.
— Слушай, кажется, ты что-то говорил о ее новом бойфренде, — встрепенулся Герман. — Не могла она к нему забуриться?
— Вполне вероятно. Только где его искать? Настоящего имени я не знаю, он под псевдонимом пишет.
— Думай, думай, Дрюля. — Герман ласково погладил Вадима по голове.
— Отстань, терпеть не могу телячьих нежностей. Конечно, можно было бы в СТД сгонять, но там раньше двенадцати вряд ли кто-нибудь появится.
— Красиво жить не запретишь, — рассматривая створку ширмы, протянул Алексей.
— Да уж, богема.
— Погоди, погоди, Брин. Вчера ему должны были вручить премию за лучшую пьесу года, как раз в Кусково. Может, там, в оргкомитете остались его координаты? Хоть какие-нибудь.
— Малюсенькая, но зацепка. Помчались. Эй, Набоков, не увиливай, собирайся, мы тебя внизу подождем.
— Езжайте, я вас догоню.
Вадим давно обратил внимание на то, что зеркало белого с позолотой туалетного столика в стиле «а ля Людовик XV» развернуто к стене, однако ничего не сказал друзьям, но как только за ними захлопнулась дверь, подошел к столику и толкнул пальцем прямоугольную панель зеркала.
«Я — свободна!»
— Мда. Классная помада «Max Factor»,— пробормотал он, обведя подрагивающим пальцем размашистый росчерк.
*
— Что-то ты быстро, — выйдя из подъезда, сказал Алексей, увидев Влада, облокотившегося на свою потрепанную белую «Тойоту».
— Долго ли умеючи?
— Умеючи как раз долго. Ты и не думал туда ездить?
— Естественно. Отзвонил и все узнал.
— Неужели все?
— А для страховки даже заставил секретаршу сбегать на кафедру. Оказалось...
— Она до девятого в Париже.
— Откуда вы знаете?
— Сказал бы я тебе, но лучше промолчу. Ну и работнички мне достались! Все, погнали в Кусково.
— Зачем?
— Еще дурацкие вопросы будут?
*
После ухода сыщиков Вадим минут десять бессмысленно бродил по квартире, переходя из комнаты в комнату.
Он старался справиться с хаосом, царившим в его душе, но обломки событий и чувств, несмотря на все его усилия, отказывались складываться в цельную или хотя бы приемлемую для понимания картину.
Устав от самоистязания, Вадим зашел в ванную и, сложив ладони, окунул в холодную воду лицо, саднящее от незнакомых ему слез.
Из отрезвляющего оцепенения его вывел звонок в дверь.
Как полоумный он бросился в прихожую, но на пороге его ждала поникшая Кристина.
— Только тебя не хватало! — отступая, пробормотал Вадим.
— Противный! — Девушка накинулась на него с кулаками, но, ударив, вдруг упала на грудь и зарыдала навзрыд. — Дурак, какой же ты дурак! Я чуть не умерла от страха.
— Жаль. — Обняв, Вадим поцеловал девушку в макушку.
— Идиот! — Кристина попыталась выкрутиться из его объятий, но тщетно, Набоков еще сильнее прижал ее к себе.
— Дурочка, ты стала бы первой и единственной женщиной в мире, которая умерла бы из-за меня.
— Да?
— Я, например, таких не знаю. За исключением, пожалуй, одной, но она умерла сегодня ночью и не из-за меня.
— Кто?
— Лаура.
— Да? Жаль, мне так нравится эта квартира.
— Проваливай! — Мгновенно рассвирепев, Вадим грубо оттолкнул девушку. — Отлучаю тебя от своего тела. На десять дней. Минимум.
— Но, Дрюля...
— Никаких «но». Завтра позвонишь. В мастерскую.
Выпроводив Кристину, Вадим на скорую руку побрился и поехал в Кусково.
— Сон. Нет, это не сон, а кошмар. Все, больше не хочу думать.
*
Без сожаления, объятий и поцелуев распрощавшись с Викторией у ее красной «Альфа Ромео», Фёдор Ландрин отправился к директрисе за оставленным «Берендеем», но, поравнявшись с «Гротом», сбежал с аллеи, подошел к пруду и долго смотрел на прозрачную коричневую воду.
Ему вдруг стало не по себе, он зябко передернул плечами и, словно сбрасывая наваждение, смахнул с лица невидимую пыль.
Когда всколыхнувшаяся в душе муть улеглась, он медленно поднялся к кованым воротам «Грота» и, сложив ладони домиком, заглянул в холодную пустоту.
— Эй, вы что там высматриваете? — прикрикнула на него неожиданно появившаяся из-за старой лиственницы пожухлая крашеная блондинка, лет пятидесяти, в синей телогрейке с желтыми нашивками.
— Ничего. Извините.
— Вы из милиции?
— Из милиции? Нет, не думаю.
— Что значит — не думаете? Ой, извините, я вас не узнала.
— Ничего страшного. Днем я еще ужаснее. А почему, сколько себя помню, он всегда закрыт?
— Денег на полноценную реставрацию нет. Некоторые раковины стоят чуть ли не сто тысяч каждая.
— Долларов? Да, умели раньше жить и радоваться жизни. А при чем тут милиция? Вас обокрали?
— Господи упаси! Нет, ну что вы, у нас, то есть в музее, первоклассная система сигнализации, к тому же всю ночь на территории дежурит наряд милиции. У нас, к несчастью, убийство. В прошлом году убили настоятеля нашей церкви, правда, дома, а сегодня вот женщину мертвую нашли.
— Изнасиловали?
— Ужас, что вы говорите! Нет, конечно. Она как раз там, где вы стоите, сидела. Спокойно так сидела, подперев голову кулачком.
— Странно. А почему вы решили, что ее убили?
— А как же иначе, ведь сразу после того, как ее нашли, понаехала милиция, человек, наверное, семь с собакой, «Скорая помощь», говорят, даже из прокуратуры кто-то был. Они весь парк обшарили, а потом привезли мужчину. Охранники говорили, что вроде бы он ее одноклассник.
— Красивая?
— Поразительно! Лицо боттичеллиевское, губы, изгиб бровей, волосы...
— Неужели из вчерашних?
— В том-то и дело, что нет, хотя я краем уха слышала: будто бы она известный то ли театральный, то ли кинокритик.
— Да, удивительные вещи на свете случаются: кто-то позолоченные безделушки получает, а кто-то в то же время уходит в другую реальность.
— А парень, ну тот, которого в наручниках привезли, говорят, встретил ее в аэропорту, она будто бы из Италии прилетела, они поцапались, и она с горя поехала сюда, пролезла в старую лазейку... Ой, чуть не забыла, представляете, когда нашли бедняжечку, тут, у ее ног, сидела черная собака, но как только пришли милиционеры, она исчезла.
— Местная?
— Что вы! Нам категорически запрещено заводить на территории всякую живность, кроме лебедей и диких уток.
Фёдор посмотрел на часы.
— Извините, не будете ли вы так любезны и не передадите ли директрисе... Извините еще раз, я хотел сказать директору, что я заеду за своим «Берендеем» завтра, на репетицию страшно опаздываю.
— У нее завтра выходной.
— Тогда послезавтра. И спасибо вам.
— За что?
— Вы подарили мне замечательный сюжет.
И Фёдор быстрым шагом направился к выходу.
Открывая дверь своей «дэушки», он вдруг увидел на боковом зеркале серьгу — тонюсенькое золотое кольцо, подцепил ее пальцем и осторожно огляделся: вдоль ограды усадьбы, по узкой сумрачной тропинке, не касаясь земли, огромными прыжками неслась прочь черная собака.
*
С восторженным воплем обнаженная по пояс Ника в коротенькой красной юбке из винила выскочила из-за полупрозрачного занавеса в пустое пространство белого павильона, как бы парящего над сценой, подбежала, размахивая черным бюстгальтером, к мужчине в джинсовом костюме, колдующему над фотоаппаратом, и показала в объектив язык.
— И что случилось потом?
— Ничего. Пару раз продинамила и отшила.
Девушка отошла к крошечному полукруглому подиуму в глубине павильона, села на обломок античной колонны и, надев бюстгальтер, принялась строить рожи.
— Бедняга, наверное, истек сладостной истомой?
— А мне по фигу, чем он там истек. Когда знаешь, что будет облом, становится противно... И скучно.
— Какая бессердечность! Не ерзай!
Сбросив черное покрывало, мужчина подошел к девушке и с нескольких сторон поднес к ее лицу черную коробочку с белым кругом, по всей видимости, изображавшую экспонометр.
— Ну да, он две недели пудрил мне мозги, а как до дела дошло... И вспоминать не хочется.
— Женщины, да и девушки тоже, особенно хорошенькие, одинаково беспощадны как в любви, так и в ненависти.
— Круто грузишь! Башню от мозгов не сносит?
— Милая, мужчина от природы существо робкое, застенчивое и весьма ранимое, его сила в нежности, а не в руках. Для мужчины важнее всего слияние душ. А остальное, лишь приятное приложение или отвратительная неизбежность.
— Хоре, в натуре, форша месить, совсем задолбал!
— Боже мой, какая в твоей прелестной головке помойка! Жаль, очень жаль, но форма почти всегда исчерпывает содержание.
— Все, с меня хватит, я больше не могу!
Спрыгнув с колонны, Ника вышла на авансцену, вглядываясь в темный зрительный зал, где в проходе у столика с микрофоном, нервно мусоля пальцы, кружил, слегка подпрыгивая, моложавый длинноволосый сальный блондин с острым гоголевским носом, а чуть поодаль, вальяжно развалившись, сидел пребывавший где-то в совершенно ином месте Фёдор Ландрин, который успел съездить домой и переодеться в свою любимую джинсовую униформу.
— Успокойся, Ника. Все прекрасно. Мы первый раз вышли на сцену, так и должно быть, это естественно.
Режиссер подошел к сцене и дрогнувшей рукой коснулся лодыжки актрисы.
— Да? — Ника отдернула ногу. — Это не пьеса, а какой-то филологический понос.
— Ты о чем?
— Обо мне, Игорь, обо мне.
— Ты-то тут при чем?
— Странно, мне казалось, эту пьесу написал я? Может быть, конечно, я ошибаюсь.
— Послушайте, я ваших игр не понимаю и не хочу понимать, у меня другая профессия.
— Посему позвольте откланяться. Страшно не люблю наблюдать за чужими и явно надуманными переживаниями.
— Великолепно! Чудесно! Просто замечательно!
Спустившись в зал, Ника метнулась к Ландрину, но режиссер преградил ей путь, и она в злобном изнеможении упала на ближайшее кресло.
— Наворотил дел и преисполненный чувством собственной гениальности удалился восвояси! Очень удобная позиция.
— Вы прекрасно смотритесь, Береника, не тратьте попусту ваш пыл. Всем спасибо и до свидания.
— Перерыв десять минут. Начнем со второй сцены.
Режиссер пригрозил актрисе кулаком и поспешил за Фёдором, скрывшимся в тяжелых гардинах запасного выхода.
— Ты куда?
— Домой.
— Не расстраивайся. Все нормально, — выйдя в длинный служебный коридор, сказал режиссер, почесывая лысеющий затылок. — Обычный психоз освоения нового пространства. Не беспокойся раньше времени.
— А я и не беспокоюсь,
— Но согласись, старик, она в чем-то права.
— Сколько себя помню, дорогой Игорек, женщины всегда правы.
— Я о пьесе.
— По-моему, хорошая пьеса, впервые мне хоть что-то нравится.
— Опять ты меня не понял. Диалоги, скажем так, не совсем естественные, нормальные люди так не разговаривают.
— Извини, а как же истина страстей? Разве не за этим твои нормальные люди приходят в театр?
— У тебя с ней что-нибудь было?
— У нее — да, у меня — нет.
— Не понял?
— И слава Богу. Пока.
Аккуратно взяв режиссера под локоть, Ландрин втолкнул его в зал, закрыл дверь и, смяв губы в кулаке, сел на высокий порожек.
*
Прошло минут пять прежде, чем Фёдор почувствовал чей-то взгляд, упорно теребивший кончик его носа.
Он искоса взглянул на светлый проем в конце покато уходящего в закулисную часть коридора и вздрогнул, увидев женский силуэт.
— Лаура? — невольно вскрикнул он и бросился к призрачному силуэту, но тот растаял в воздухе.
В нерешительности Фёдор остановился на последней ступеньке узкой лесенки в трюм под сценой и потер кончиками пальцев взмокший висок.
— Бред! Этого не может быть.
— Эй, ты куда? — окликнула его возникшая на повороте коридора Ника.
— В подземелье ведьм.
Будто получив нужный импульс, Фёдор шагнул в желтый коридор, посредине которого чернел вход под сцену.
— Ты с ума сошел! — Ника нагнала его и со всей страстью, на которую способна отвергнутая женщина, припечатала к стене.
— Ничего подобного.
— Нет, тебе точно жить надоело.
— А ты хочешь предложить мне эликсир бессмертия? Или проигрываешь новый вариант диалога? — Фёдор нажал на красную пуговичку на груди актрисы, бюстгальтер распахнулся и повис на ее руках. — Ой, как интересно!
— Ты что делаешь?
— Всегда мечтал овладеть женщиной в каком-нибудь экзотическом месте.
— Ты — дурак? Или прикидываешься?
— Со стороны, честно говоря, виднее.
— Нашел кого трахнуть. У нее муж почти олигарх.
— Да? Как интересно? И чем это грозит?
— А тем, что вместо интервью появится твой некролог в ее же исполнении.
— Куколка, не переоценивай мои мужские достоинства, это с одной стороны, а с другой...
— Ты хочешь сказать, что ничего не было?
— Я ничего не хочу сказать. Однако признаюсь, приятно, когда тебя ревнует столь юное и необузданное создание. Иди ко мне.
— Прекрати! Нас могут увидеть.
— Плевать!
Оттолкнув девушку, Фёдор в тот же миг прихватил ее за талию и, развернув, большим пальцем задрал короткую юбку.
— Оставь меня!
— Не могу, дорогая, изнемогаю от любовной истомы.
— Колготки порвешь.
— Как порву, так и куплю.
— У меня репетиция.
— Извини. Работа — это святое.
— А что с другой стороны? Договаривай!
Одернув юбку, Ника прихватила Ландрина за ремень и подставила губы, но он чмокнул ее в лоб и вытащил из внутреннего кармана куртки диктофон.
— А с другой стороны, я все и всегда записываю, девочка моя.
— Нет, ты не драматург, ты — маньяк! Нас ты тоже записывал?
— Безусловно.
— Извращенец! Мазохист!
— Ой, какие слова мы знаем.
Вдруг послышался чей-то вздох, и по стене прошелестела сиреневая тень.
— Ты видел?
— И даже слышал.
— Что это было?
— Ведьма пролетела, а может, новый сюжет.
— Пошла я. Надоел ты мне, всё у тебя не как у людей.
— Декорации «Чайки» в трюме?
— «Вишневого сада», хотел сказать? Зачем они тебе?
— Надо уточнить одну деталь.
— Сюжет для небольшого рассказа? Они во дворе, «Сад» сняли еще весной.
— Кстати, кого ты там ваяла?
— Шарлотту. Ты что, забыл?
— А почему не Раневскую?
— Ей же за сорок.
— Не был бы столь категоричен.
— Поцелуешь?
— Это лишнее.
— После репетиции позвонишь? — обернулась Ника.
— Непременно.
Даже не взглянув на замершую у лесенки актрису, Фёдор выудил из нагрудного кармана золотое кольцо, надел на указательный палец и, словно гипнотизируя себя, стал медленно раскручивать его.
*
— А вы, собственно, кто?
Испуганно кутаясь в зеленую мохеровую кофту, отпрянула к спинке стула вахтер театра, маленькая сморщенная женщина с нарумяненными щечками и очках в металлической оправе, когда ее стойку окружила команда сыщиков: Герман, Алексей и Вадим, присоединившийся к ним в Кусково.
— Тсс! Мы страшный инопланетный десант! — прошептал Вадим и, оглядевшись, многозначительно подмигнул вахтерше.
— Господи! — перекрестилась старушка.
— У нас приказ забрать вашего великого драматурга Фёдора Ландрина в другую галактику.
— Куда?
— На планету Зет звезды Беллатрикс.
— Какой, какой звезды? — изумленно выпрямился Герман.
— Звезды Беллатрикс в созвездии Ориона. Не смотри на меня так, кондратий хватит. Мы тоже книжки читаем. Иногда, — пряча улыбку, сказал Вадим и снова обратился к беспрерывно крестившейся старушке. — Где он?
— Кто? — пролепетала та.
— Успокойтесь, он шутит. Мы из городского управления внутренних дел. Майор Алексей Цокур. Вот мое удостоверение.
— Он ушел.
— Нет, Ефимовна, я видел, он вернулся и пошел на сцену, кажется, — сказал худощавый, болезненного вида, пожарник в синем форменном пиджаке, изучавший расписание репетиций.
— Чего не видела, того не видела, врать не буду.
— Это хорошо, одобряю, — улыбнулся Вадим и, нахмурившись, взглянул на пожарника. — Так он ушел или вам только кажется?
— Дрюндель, прекрати паясничать, — дернув за рукав, осадил его Герман.
— Да вы посмотрите, если его машина у подъезда, то он где-то здесь бродит, а если — нет, не обессудьте, — растерянно пожал плечами пожарник.
— Влад, глянь, — Алексей обернулся к помощнику, оставшемуся у входа. — Вы кому звоните?
— Директору.
— Не надо никому звонить! — Он выхватил телефонную трубку из рук снова испуганно закутавшейся вахтерши. — Это частное дело, ваш театр тут ни при чем. Ну что, Влад?
— На месте.
— Хорошо, ты останешься здесь, на всякий случай, а мы с Василичем прочешем театр.
— А я? — состроил обиженную гримасу Вадим.
— Ты здесь когда-нибудь снимал? Будешь проводником.
Когда они проходили мимо служебного буфета, дверь распахнулась, и из нестройного похохатывания выпорхнула, от кого-то кокетливо отмахнувшись, Ника в сценическом костюме: красной виниловой юбке и черном атласном бюстгальтере, плотно облегающем ее не идеальную, но красивую грудь.
— Набоков, какими судьбами?
— Ника, ты как всегда неотразима, прелестница младая.
Набоков и Ника нежно расцеловались.
— Не обращай внимания, Леший, — шепнул Герман, — у них в театре так принято.
— Вадим, мы здесь, вообще-то, по делу, — напустив на себя серьезный вид, сказал Алексей, но с интересом, далеким от служебного, стал рассматривать актрису.
— Да-да, чуть не забыл. Ника, позволь представить: мой с Боярдо одноклассник Герман Обрин, у него, между прочим, замечательная профессия: он художественный руководитель и главный режиссер анатомического театра.
— Какого театра?
— Анатомического. Короче, он — патологоанатом. И страшно любит приглашать красивых девушек на свои феерические спектакли.
— Ужас!
— Ну что ты, Ника, смерть, особенно чужая, завораживает.
— Дрюндель!
— Идем-идем. Это Алексей Цокур — начальник убойного отдела.
— Набоков!
— А что, я ничего. Или это военная тайна?
— Нет.
— Так что, если будешь сниматься в каком-нибудь ментовском сериале, милости просим.
— Приятный мужчина, — оценивающе прищурилась Ника.
— Спасибо, Ника, — пропуская вперед актрису, смутился Алексей. — Однако мы здесь совершенно по другому поводу, нам нужен...
— Позарез... — снова влез в разговор Вадим, но Герман ткнул его кулаком в бок.
— Глохни!
— Нам нужен Ландрин. Знаете такого?
— Да-а, Алексей, простите, забыл, как вас по батюшке, — недвусмысленно почесал висок Набоков, — ты в своем репертуаре.
— Не понял?
— Доблестный лауреат престижной премии... Кстати, он получил?
— А ты сомневался?
— Я? Нет. Так вот, Алексей Владимирович, знаменитый ныне драматург Фёдор Ландрин является официальным бойфрендом нашей ослепительной звездочки. — Вадим приложился к ручке актрисы. — Бархат, чистейший бархат!
— Ландрин? Что-то знакомое.
— Неужели? Вот она, мужская доля, стоит бедному мужчинке... — не унимался Набоков.
— Дрюндель, ну сколько можно?!
— Сколько хочется, столько и можно. Да мы уже пришли: ты хотел на сцену, она перед тобой. Итак, очаровательная, где твой Ландринчик?
— Мой?.. Ах, вы об этом извращенце?
— В каком смысле? — моментально напрягся Алексей.
— Успокойся, Леший, интеллектуальный извращенец или по-простому — мозговед. Я правильно трактую, обворожительная моя?
— Обворожительная, но не твоя.
— Хорошо сыграно, талантливо.
— А то! Во дворе ваш Ландрин, в старых декорациях копается.
— Это где?
Не переступая порога, Алексей заглянул на сцену.
— За «карманом».
— Где?
— Набоков, объясни, мне на сцену пора. Поработаем как-нибудь?
— Завтра вечером, идет?
— Нет, Вадим, ты — законченный циник! — возмутился Герман и в сердцах дал другу легкий подзатыльник.
— Ах да, прости, завтра не получится, позвоню через девять дней.
— Умер кто?
— Огромное спасибо вам за помощь, Ника, но у нас времени в обрез. Веди, «Сусанин», не то мы его опять упустим.
— Какие же вы зануды! Ладно, пошли. Только тихо, репетиция еще не закончилась. Идем цепочкой, шаг в шаг.
И как ни смешно, Герман и Алексей последовали примеру явно чем-то взвинченного Вадима: втянули головы в плечи и, скрючившись, на цыпочках вошли в пыльный полумрак кулис.
— Во, придурки! — Ника бросила сигарету в урну и зашла в гримерную.
*
— Тепло-о!.. Да... Это вещь! — Поглаживая полированную столешницу старинного шкафа, Фёдор задрал голову, но, уколовшись о лучи далекого солнца, зажмурился. — Дорогой, многоуважаемый шкаф! Приветствую твое существование... Как там у него дальше?.. Погоди, погоди... Твой молчаливый призыв к плодотворной работе не ослабевал... в течение ста лет, поддерживая бодрость, веру в будущее и воспитывая в нас идеалы любви... Нет, не любви, а добра и справедливости. Про любовь наш дорогой Антон Палыч не писал. И зачем ты сюда забрался, Федя! Кажется, ты окончательно сошел с ума: и сам с собою разговариваешь, и имя свое настоящее забыл. Ее нет, она умерла. Занавес.
Он пробежал взглядом по крытым отсекам с искореженными декорациями спектаклей, канувших в лету, сунул руки в карманы куртки, резко, на каблуках, развернулся, желая поскорее расстаться с угнетавшим его пейзажем, но потерял равновесие и упал в золоченое кресло.
Желтая, в ржавых разводах, обивка с оглушительным треском лопнула, и, сам того не понимая как, Фёдор оказался прижатым лицом к пыльным стеклам двери, установленной в белом дощатом щите.
— Нашел, — с благоговейным ужасом пробормотал он и осторожно толкнул дверь плечом.
*
— Что он делает? — прошептал Герман, выглядывая из-за спины Вадима, наблюдавшего за Ландриным сквозь узкую щель в обитых железом воротах.
— Тише ты! — прошипел Набоков. — Спугнешь!
— Все! Надоел мне ваш спектакль! — До времени терпевший Алексей прихватил за талию Германа, елозившего вокруг Вадима в попытках рассмотреть, что творится во дворе, и отодвинул в сторону. — Пропусти!
— Заткнись! — прорычал Вадим и не глядя врезал следователю локтем в солнечное сплетение.
— Какие же вы все-таки идиоты! — Попятившись, Алексей упал на мешок с кулисами. — Ни слова в простоте! Психушка по вам плачет, мозговеды гребаные!
— Идем, — скомандовал Набоков, когда Ландрин исчез за дверью, и, взглянув на полусогнутого Лешего, довольно ухмыльнулся: — Слабак!
Не доходя до двери, Вадим вдруг обернулся, заставив спутников отпрыгнуть назад.
— Значит так, «дорогие мои», поскольку вы совсем не въезжаете в то, что происходит, а я лишь смутно догадываюсь, то прошу тебя, Брин, и тебя, Леший, никаких резких движений и никакой самодеятельности, действуем только по моей команде.
— Это почему? — возник отдышавшийся Алексей.
— Ты еще жив, мурзилка?
— А все-таки? — робко поддержал коллегу Герман.
— В противном случае, мы с тобой, Бринчик, можем потерять ее навсегда. Теперь замолкли, медленно, не суетясь, подходим к двери. Хорошо, очень хорошо. Теперь затаили дыхание и на: раз, два, три, — прильнули к стеклу.
*
С раннего детства Фёдор Ландрин жил и действовал исключительно и благодаря интуиции, и не то, чтобы он не доверял своему разуму — нет, но он, то есть разум, как-то сковывал, не давал простора его неуемной фантазии.
Однако увиденное не только превзошло все его мыслимые и немыслимые предположения, но и повергло в жуткое смятение, от которого мгновенно пересохла глотка, а вытаращенные глаза, как он ни старался, бешено вращались, впитывая новое, но до боли знакомое пространство.
День сменила тишайшая лунная ночь, а дверь декорации витая кованая решетка ворот.
Ошарашенный Фёдор стоял как вкопанный на пороге кусковского «Грота», не в силах окликнуть сидевшую на берегу пруда Лауру, а в том, что это была она, у него не было даже и тени сомнения: никто, кроме нее, не обладал над его метущейся душой подобной, почти магической властью.
Наконец ему удалось стряхнуть оцепенение.
Вибрирующими пальцами он вытащил из нагрудного кармана золотое кольцо и, положив его на раскрытую ладонь, на негнущихся ногах спустился на берег.
— Ты обронила.
— Да? Я думала, потеряла.
Не оборачиваясь, Лаура протянула руку, и когда Фёдор накинул кольцо на указательный палец, быстро вдела в левое ухо.
— Боюсь, если я что-нибудь сейчас скажу, то все испорчу.
— Как ты меня нашел?
— Это важно?
— Нет.
— Шел, шел и набрел. Случайно.
— Случайно?
— Не только девушки возвращаются на место первого «преступления».
— Ты меня удивляешь.
— Не буквально, естественно, а то, что мужчина считает первым.
— Это случилось не здесь.
Лаура поднялась и, смахнув песок с джинсов, одернула сиреневый пуловер.
— Тебе очень идет.
— Цвет или?
— И цвет тоже.
— Твой любимый, — улыбнулась Лаура и прильнула к бурно вздымающейся груди Фёдора.
— Озябла?
— Нет.
— Ты вся дрожишь.
— Я всегда дрожу, когда ты рядом.
— Неужели я и в самом деле так ужасен?
— Как страшный китайский дракон.
— Огнедышащий?
— Да, как черный переливающийся дракон из моих детских снов. Я сильно изменилась?
— Глаза стали больше.
— Последнее время мне часто снится, как ты спускаешься по узкой тропинке к ласково плещущемуся морю, над тобой сияет огромная желтая луна, на черных листьях сверкают капли... Ты смотришь на меня и не узнаешь. Поцелуй меня.
— Никогда не целовал такие мягкие губы.
— Итак, ты — драматург.
— Да, я все еще ношусь в хаосе грез и образов, не зная, для чего и кому это нужно.
— А я актриса, бывшая актриса, сыгравшая когда-то давно одну-единственную роль, едва не ставшую моим вторым «Я». Сядем. Хорошо здесь.
— Как в волшебном сне. Слышишь, караси целуются.
— Спокойно и радостно, как в детстве. Бывало, проснешься утром, сладко потянешься, вскрикнешь и побежишь босиком по холодной земле к раскидистой вишне, коснешься дрожащим кончиком языка блестящей ягодки, глаза закроются, и кажется: ты паришь над садом, домом, землей. Какие прекрасные чувства поразили нас — чувства, похожие на нежные, изящные цветы. Да, я любила тебя, но мечтала о славе.
— С тех пор, как ты исчезла тем мглистым утром над морем, моя молодость закончилась, ее будто оторвало, и теперь мне иногда кажется, что я уже все пережил, за исключением одного события — смерти.
— Зачем ты так говоришь?
— Но где бы я ни был, что бы ни думал или делал, с кем бы я ни делил постель, меня преследовал завораживающий шорох твоих волос, их горьковатый аромат, ты превратилась в невыносимое порой наваждение. Я одинок, не согрет ничьей привязанностью, и в моей белой квартире холодно, как в сказочном подземелье.
— И ты не искал меня?
— Ты всегда была рядом, и в жизни, и в моем воображении, но словно на другой планете.
— Боже мой, как я утомилась, как устала от одиночества! Отдохнуть бы, забыться, как когда-то в твоих объятьях. Люди, львы, орлы и куропатки... Нет, не то... Я пойду. Уже поздно. Прощай.
— Нет, ты не можешь так поступить со мной! — пробормотал Фёдор, вскочил и догнал Лауру у решетки павильона. — Куда ты теперь?
— Туда, где, к сожалению, нет тебя. И меня, быть может, тоже.
— Останься!
— Не могу.
— Тогда убей меня!
— Иди ко мне.
— И слились в поцелуе две покинутые души... — Фёдор заглянул в полыхнувшие сиреневым пламенем глаза Лауры и затерялся в переливающемся благоухании ее губ.
Тонкая рука Лауры взлетела над его головой, ослепительно сверкнув узким лезвием кинжала.
*
— Ничего не понимаю! — с трудом оторвав обалдевший взгляд от портрета Лауры, прохрипел Алексей и посмотрел на скукожившегося в углу дивана Германа. — Зачем он это сделал? Зачем он убил себя?
— Не знаю, — едва слышно ответил тот и с проворотом крутанул кончик уса. — Аы-уй!
— Она тоже хороша... А куда Вадим делся?
— Никуда я не делся. Я здесь. — Вадим вышел из эркера и решительно направился к прихожую. — Собирайтесь! Быстро-быстро.
— Слушай, а как мы...
— Не задавай глупых вопросов, Леший! Терпеть не могу. Но если тебе неймется, то расскажу по дороге. Эй, Брин, кончай созерцать пространство, едем. У нас времени впритык.
— Куда?
— На кудыкину гору!
*
Сиреневые сумерки медленно растекались по желтеющему полю, размывая колючие очертания черного леса на изумрудно мерцающем горизонте.
Внезапно ослепительный поток света взорвал землю, но оглушительно ревущая тень, изрыгающая пламя, рассекла его и упала на отсыревший бетон, окутывая дрогнувшее пространство сизым дурманящим маревом, в котором растворилось серебристое чудовище, свалившееся с небосвода.
«Внимание! Произвел посадку самолет авиакомпании «Аль Италия», прибывший рейсом 596... »
Из возбужденно зудящей толпы встречающих вынырнула высокая, стройная женщина в голубых джинсах, мягком сиреневом пуловере, черной кожаной курточке и рюкзачком на широкой лямке через плечо, с черным глянцевым пакетом «Yves-Saint Laurent» в правой руке и чемоданом на колесиках в левой.
Оказавшись на свободном пространстве, она растерянно огляделась и, грустно вздохнув, направилась к выходу.
Вдруг что-то нежно коснулось ее щеки.
От неожиданности она выронила пакет и, инстинктивно взмахнув рукой, поймала скользнувший по куртке лепесток огненной розы.
— Как ты нашел меня?
— Случайно.
— Случайно? — От знакомой хрипотцы у Лауры перехватило дыхание, она закрыла глаза и пропала в нескончаемом мареве нежных прикосновений порхающих лепестков. — А как же церемония?
— Да бог с ними, и с церемонией, и с «Берендеями».
Фёдор осторожно развернул воспарившую возлюбленную и осыпал невесомыми поцелуями ее просветлевшее в блаженной улыбке лицо.
— Я... Я хочу... Я хотела сказать тебе... — лепетала Лаура, медленно возвращаясь из волшебного видения.
— Не спорь, Лаура — самое замечательное, самое прекрасное имя на свете.
— А если будет мальчик?
— Никаких мальчиков!
— Почему?
— Хорошо. Будет тебе и мальчик. Но потом, чуть позже. Согласна?
— Ага.
*
— Ой, Дрюндель! И ты, Бринчик! Как славно, что вы приехали! — радостно воскликнула Лаура, столкнувшись на выходе с запыхавшимися друзьями, и вдруг, по-детски зардевшись, спряталась в огромном букете огненных роз.
— Фёдор Ландрин, — представился Фёдор. — Очень приятно.
— Нам тоже, — пожав протянутую руку, как-то надрывно улыбнулся Вадим, все еще не веря, что оказался прав в своем фантастическом предположении о поразившем их наваждении, походившем на магический каприз чеховских персонажей, и в которое, что вполне естественно и закономерно, отказывались верить его друзья. — Надеюсь, день рождения не отменяется?
— Нет, конечно. Как договорились, жду вас к пяти. И вас тоже. — Лаура тронула пальчиком оцепеневшего Алексея. — Мы пошли?
— Ключи от «Акулины»?
— Завтра завезешь. После обеда.
Приятели разом повернулись и смотрели вслед счастливым влюбленным до тех пор, пока те не затерялись среди разноцветных крыш запаркованных автомобилей.
— Василич, ты что-нибудь понимаешь? — Алексей схватился за процарапанное сухой болью горло.
— Я? Нет. Но думаю, точнее, теперь абсолютно уверен, что только женщина может победить смерть.
— А попка у нее все-таки классная! Согласись, Бринчик, — привычно почесывая висок, сказал Набоков.
Лето закончилось, и пришла осень...
Томная и элегантная.
