член Российского авторского общества (РАО) с 1993 года

ЭРОТИЧЕСКАЯ СКАЗКА ИЗ КНИГИ «АНЮТИНЫ ГЛАЗКИ» ЗИМНЯЯ СКАЗКА (ISBN-5-901587-02-2)

Вы когда-нибудь пробовали лягушачьи лапки? Нет?!! Зря... Божественное, ни с чем не сравнимое наслаждение... Я тоже, к моему глубокому человеческому разочарованию, не пробовал, но у меня такое богатое воображение, что кажется, я мог бы представить все что угодно. Не знаю, откуда у меня подобные способности, даже не представляю, но если быть до конца честным, то я никогда и не задумывался над этой проблемой, если, конечно, считать богатое и, можно сказать, неуемное воображение проблемой... Проблема?! Да, наверное, но для обыкновенного человека, живущего сегодняшним днем — что само по себе неплохо. Однако, должен заметить, опять же совершенно откровенно, что в мои жизненные функции не входит кого-либо и что-либо осуждать, а тем более судить — не мое это дело и такова моя давно сложившаяся позиция, и в меру своих скромных способностей я тоже стараюсь быть обыкновенным, ничем не примечательным человеком, я бы даже сказал точнее — обыденным человеком, но воображение, неизвестно откуда прокравшееся в мое сознание, а может быть, и в подсознание, все же мешает... Так что совсем не мудрено, что я вдруг представил себя сидящим в небольшом фешенебельном ресторане в компании с потрясающе длинноногой девушкой в черных блестящих колготках, — нет, лучше в чулках на черном поясе и узеньких полупрозрачных трусиках, едва прикрывающих таинственное лоно. У этой прелестной темно-русой девушки выразительные ярко-зеленые, испепеляюще горящие глаза, пухлые, чуть вывернутые, немного капризные губы и длинные волосы, ленивыми волнами ласкающие покатые плечи, обнаженные глубоким декольте черного бархатного платья. Мы сидим за маленьким круглым столиком и с нескрываемым удовольствием поедаем столь же длинные и столь же нежные, как у моей новоявленной пассии, лягушачьи ножки. Она, то есть моя красавица, что-то говорит, едва приоткрывая бесконечно зовущий и аппетитный рот, но я ничего не слышу — я потрясен, раздавлен обольстительным вкусом ножек и предвкушением вожделенного свидания наедине, но вдруг капризный рот моей чаровницы кривится, выпуклые зеленые глаза блекнут и закатываются под черные длинные ресницы, и девушка, — я, к сожалению, так и не узнал, как ее зовут, а ведь ее прекрасный образ неотступно преследует меня вот уже несколько месяцев, — она бессильно опускает руку с надкушенной ножкой на стол и утыкается лицом — наверное, со стороны это выглядело отвратительно — в дымящуюся пирамиду жареной картошки с редкими кустиками зелени, выстроенную искусной рукой повара на большой круглой тарелке с тоненькими голубыми полосочками по ободку... Впрочем, я могу и ошибаться, какой именно гарнир подают к лягушачьему деликатесу... Следом за ужасными всхлипами девушки мой иссушенный страстью пищевод пронимает приступ тошноты, я закрываю рот ладонью, запрокидываю голову, чтобы заерзавший в горле комок скатился обратно, и вдруг понимаю, что веду себя по меньшей мере глупо, стоя посредине улицы, уставившись на голубое, чистое-пречистое, словно промытое небо и ослепительный шар солнца... А вокруг с диким ревом проносятся машины, разбрызгивая коричневую жижу... Еще зима. Кажется, февраль, а может быть, и начало марта... Нет, все-таки февраль, но сегодня какой-то удивительный день, давно меня не посещали подобного рода ощущения прозрачности и чистоты, в холодном ласковом воздухе ощущается весна, и дело вовсе не в запахах и ароматах, а в чувстве радости, непонятной, но безграничной радости, охватывающей душу, скукожившуюся в морщинистый бледно-желто-розовый комок от зимней угнетающей неподвижности. Может быть, ради таких мимолетных, просветляющих и освежающих душу чувств и ощущений стоит жить, впрочем, мне пока неведомо то блаженство, какое испытывает душа, отлетающая в определенный для каждого человека момент под свод голубого купола, чтобы когда-нибудь вернуться и начать все сначала, напрочь забыв об упоительной небесной радости... Что-то я некстати и не к месту расфилософствовался: так, сделав один неверный шаг, даже шажок, можно угодить... Не важно под что, но обязательно под что-нибудь железное! И можно предположить, причем с большой степенью вероятности, что эту окаянную железку восстановят, покрасят заново или, в крайнем случае, отправят на переплавку, чтобы потом сделать из нее точно такую же, а может быть, еще более смертоносную, а вот меня вряд ли можно будет восстановить, и будет гораздо проще и приятнее забить мое бездыханное тело в деревянный ящик и закопать минимум на два метра под землю, иначе других, подобных мне, будут преследовать весьма омерзительные чувства и ощущения, особенно обонятельные, и вряд ли они будут вот так же, как я — с открытой душой, радоваться неумолимо наступающей весне... Конечно, я согласен, что мысли, посвященные технологии металлов и структурным включениям типа ледебурита, перлита и мартенсита, — могут навести любого гражданина на грустные, почти тоскливые мысли, но, с другой стороны, никогда не стоит забывать крылатое латинское выражение: «Memento mori», — однако думать в этот обаятельный день, а тем более помнить что-либо — ужас как не хочется! Поверьте, я-то знаю, что говорю. Скоро придет весна, оттают пруды, реки, озера и, конечно, лужи, и моя лупоглазая зеленая красотка с тарелки с голубыми каемочками, согревшись на далеком солнышке, взмывающем в вершину небесного купола, отойдет душой, а потом и телом, блаженно надует горлышко, несколько сонно, но ликующе попробует голос, и на ее короткий и страстный призыв из другой, более глубокой и пока еще прозрачной лужи, выстеленной прошлогодними серо-коричневыми листьями, откликнется длинной заливистой и не менее страстной трелью отлично сохранившийся, приосанившийся, поблескивающий желтыми, с сиреневым отливом, боками лягух, обозревающий с глиняного гребня лужи медленно оживающие от утомительно долгой зимней спячки пожухлые окрестности. И, несмотря на жуткий авитаминоз, повинуясь инстинкту, он, не совершая, однако, рекордных прыжков, ибо давно и прекрасно осознал последствия резких движений и необдуманной спешки в делах любви и инстинктивных влечений, поползет к соседней луже, нырнет в прохладную воду, пронизанную острыми шаловливыми солнечными лучиками, на несколько мгновений блаженно закроет глаза, тихо взберется на противоположный берег, буркнет что-то нежное и с непередаваемым сладострастием овладеет моей красоткой... И до приятно ласкающей теплоты, обволакивающей по ночам завораживающим туманом, переливающимся звуками любви и неповторимыми ароматами, будет продолжаться их роман, любовь с первого взгляда, с первого вздоха, с первого разрывающего ночную мглу крика, а потом наступит самый главный период в их жизни, в ее жизни по крайней мере. Мужчины, будь они даже умны, исключительно добры и привязаны к своим длинноногим зеленобоким возлюбленным, не всегда и не до конца осознают ответственность, воплощенную природой в женском начале... «И зачем ты все время рискуешь, и главное, без повода?» — хриплым шепотом спросил я себя, остановившись на узком покатом тротуаре перед большим разломанным пополам тополем, за серым стволом которого виднелась мутная от пыли витрина магазина «Свет», и следом за этой грустной картинкой как-то сам собой возник второй вопрос, более простой и конкретный: «Какого черта ты сюда приперся?» Вообще-то я не люблю поминать без надобности рогатого исказителя нашей удивительной действительности, но бывает... Бывает так: вдруг откуда-то из глубины души, впрочем, я убежден, что в душе обитает только Любовь, та любовь, которая дарит нам невыносимую радость бытия («Опять у кого-то слямзил цитату, ну да ладно, не важно, не стоит напрягаться, дорогой мой», — мимоходом и опять шепотом сказал я), однако и в самом деле иногда из глубины поднимается волна беспричинного гнева, и начинается страшнейшая словесная вакханалия. И, о бедные окружающие! И бедная моя душа! Они беспрерывно содрогаются от изрыгаемых по поводу и без повода проклятий и отвратительных по своей сути, но емких ругательств. После таких вспышек я изредка задумывался над природой этого явления, но каждый раз упирался в одну и ту же непреодолимую, по крайней мере для меня, красную кирпичную стену, и уверяю — советский менталитет здесь абсолютно ни при чем, просто таков строй моего образного мышления, если мне будет позволено рассуждать в подобном стиле и подобной терминологии. В магазине «Свет» почти никого не было, за исключением глазеющей на потолок и зеркальные витрины парочки средних лет: она, то есть дама — этакая яркая, крашеная медноволосая мадам в светло-серой длинной дубленке с капюшоном, отделанным ламой, — лет десять назад этот предмет одежды был пределом мечтаний любой советской женщины, а теперь такие мадамы чуть ли не на каждом углу, и они, конечно же, не ходят пешком, избави боже, они ездят на иномарках, а иномарок в городе, как собак нерезанных во время эпидемии чумы и холеры; а он, то есть мужчинка, сопровождающий эту подрумяненную в агрегате «Kettler» мадам, был в темно-зеленом, длинном и бесформенном пальто «реглан» с небольшим воротником и подложенными для солидности плечами и без головного убора. Его черные, с проседью, волосы лежали безукоризненно, и он, сжимая в неестественно белых руках толстое кожаное портмоне, отсутствующим взглядом серых прозрачных глаз следил за рысканиями своей мадам. Да, чуть было не забыл, он слегка, но криво улыбался тонкими обескровленными губами... Можно подумать, что я завидую и поэтому иронизирую — можно подумать, но не стоит... Однако, в отличие от этой парочки, я могу, а порой и люблю говорить глупости, и делаю это довольно часто и с большим удовольствием, а эти — должны всегда соответствовать... Скучно. Глупость — слишком замечательная вещь, чтобы ею пренебрегать. Нет, конечно, и меня иногда мучают проблемы материального характера, но думаю, что гречневая каша с маслицем от моих проблем не потеряет своего вкуса, а жаренная на постном масле картошечка с соленым огурчиком — это что-то!.. И вдруг мой шальной взгляд упал на зажатый в углу между двумя керамическими настольными лампами с черными матерчатыми абажурами странный бело-золотистый светильник, напоминающий огромное, почти полметра в диаметре, пустое яйцо (а где тогда должна располагаться лампа, или лампы, если оно не пустое?), стоявшее на отполированном латунном треножнике с вычурно изогнутыми ножками. На его белой, набранной крупным бисером поверхности горели золотом древнерусские сказочные птицы с женскими лицами, кажется, их называли Алконост и Сирин. Пораженный в самое сердце искушением, я осторожно вступил на застеленный темно-зеленым ковровым покрытием помост и, быстро оглядевшись по сторонам, двумя пальцами приоткрыл крышку яйца — но ничего, кроме трех матовых лампочек, закрепленных на черном пластмассовом кругу, упирающемся в стенки, внутри яйца не было... Разочарованный — ведь всегда хочется сделать какое-нибудь и, желательно, ошеломляющее открытие, и не обязательно для всего издерганного человечества, а так — для себя, — разочарованный, я сошел с выставочного помоста, потер ладонями щеки и хотел было пойти в отдел кухонных агрегатов, но внезапно моя рука потянулась к доске с выключателями, смонтированной на ближайшей круглой серой колонне, и указательный палец, повинуясь явно не моей воле, нажал кнопку под номером «17», и яйцо вспыхнуло ярким переливающимся светом. — Смотри, Влад, какая прелесть! — воскликнула неожиданно выплывшая из-за моей спины медноволосая мадам под руку со своим чересчур серьезным кавалером, теребившим пальцем мясистый крючковатый нос. — Давай купим! Вздрогнув, я взглянул на счастливую парочку — на раскрашенном лице мадамы сияло почти детское умиление, а на лице ее спутника зияла все та же, застывшая еще в трудном детстве кривая улыбка. — Леля, и где ты намереваешься установить эту пошлость? — глухо, не раскрывая улыбки, откликнулся он на восторженный порыв своей дамы. — Почему пошлость? — обиженно возразила Леля и, чуть помедлив, по всей видимости, прикидывая варианты, со вздохом согласилась: — Ты прав. А может быть, мы поставим его в спальне? — Не говори глупости! — А Коленьке? — Он вышел из сказочного возраста. И они, завернув за угол, направились в отдел кухонных агрегатов и электрической арматуры. А меня вдруг прошибла очень простая и очевидная мысль, и я еще раз взглянул на светящееся яйцо и увидел едва различимую тонкую вертикальную тень... — И-и-их ты! — вскрикнул я, но в тот же миг зажал ладонью рот и осмотрелся — никого, и мой палец отпустил кнопку. Это неожиданное открытие вытащило из моего взбудораженного весенними ароматами сознания целый ворох ассоциаций, и я понял, почему за обедом в ресторане мне стало плохо и чуть было не стошнило: оказывается, с раннего детства, когда я не раз слышал различные вариации сказки о Василисе Прекрасной или Премудрой, — что в данный момент совершенно не важно, — в мое подсознание было кем-то нарочно внедрено отвращение, вместо благоговения, к скользкой обитательнице грязных луж и непроходимых болот, под мерзкой и склизкой кожей которой могла скрываться прекрасная и умная женщина, заколдованная злой силой... А злой ли — тоже вопрос!? Вот он — русский менталитет! Даже в омерзительном создании он стремится найти красоту несказанную. И кто из нас не был Иваном — младшеньким и глупеньким царевичем, которому почему-то так жутко не везло? Однако именно этот недалекий, но абсолютно бескорыстный Иванушка в конечном счете обретал сладчайшую власть над прекрасным, правда, пройдя из-за своих чрезмерных нетерпения и торопливости, как сказали бы сейчас, тернистый путь, но чего бы он стоил, если не решился бы пройти этот самый тернистый путь, приведший его сначала в хрустальный чертог беспощадного властелина, а затем и на дикий остров в океане, где в кованом сундуке хранился ключ к сердцу всемирного Зла... И тут мне показалась сомнительной мысль, что Кощей является олицетворением всемирного Зла. Или это тоже внедренная в подсознание легенда? Наверное, с точки зрения взрослых, обитающих на этой планете, зло обязательно должно быть персонифицировано и идентифицировано, ведь страх, как известно, наиболее действенное средство для обретения и осуществления власти над слабой душой. Взволнованный, я вышел на покрытое тонкой ледяной коркой крыльцо, вдохнул прохладный бодрящий воздух, посмотрел на теплое солнышко, и вдруг на меня спустилась этакая хрупкая и премиленькая мысль: «Ведь и Кощею Бессмертному нужна была жена! И если здраво поразмышлять, то не меньше, чем Иванушке-царевичу или Иванушке-дурачку, а может быть, и больше, ведь он страдал от одиночества не одну тыщу лет...» Тут из-за коричневого микроавтобуса «Мицубиси», шаркая огромными калошами, появилась, опираясь на коротенькую палочку, маленькая согбенная старушка в болоньевом, перепоясанном грязной веревкой, потерявшем цвет пальто с вырванными кое-где кусками ватина. Ее вытянутая в затылке голова с желтым сморщенным лицом была замотана в тяжелый коричневый, в белую клетку, платок. Пройдя мимо крыльца, на котором я размышлял о несчастной судьбе безумно одинокого Кощея, она остановилась, невидящим взором окинула свое смутное отражение в витрине, покачала головой и проскрипела: «А Господь на Дусю оглянулся! — отвернулась от витрины и, бормоча: — Господь на Дусю оглянулся...» — скрылась за углом магазина. Осторожно спустившись и категорически отметая промелькнувшее предположение о столкновении с Бабой-ягой, — это был бы слишком крутой наворот, — я медленно, широко расставляя ноги, — торопиться мне было некуда и не к кому, я вышел погулять, подышать, так сказать, свежим морозным воздухом, — я медленно двинулся по узкой дорожке среди голых кустов с острыми прутьями к лестнице из семи ступенек, спускающейся на тротуар. «Жуть да и только!» — думал я, боком переступая со ступеньки на ступеньку — береженого Бог бережет, — а то прошлой зимой один мой не очень близкий знакомый пренебрег опасностью и угодил с переломом бедра на два месяца в больницу, однако я думал совсем о другом. «Меня никто не любит, — думал я, — все боятся, детей пугают, женщины с визгом разбегаются, как только чувствуют мое приближение... А ведь я совсем не страшный, можно сказать, обыкновенный — лысый, круглолицый, с усами и карими глазами, ну бессмертный, что ж в этом плохого, зато у меня много других достоинств, например — я довольно умен, бываю добрым, если, конечно, и ко мне с добром. Люди вряд ли представляют, что такое испытание одиночеством, поневоле замкнешься в самом себе, поэтому и случаются у меня непредсказуемые срывы, а так хочется любви, большой любви, чтоб забыться на всю катушку, ведь можно осатанеть от неподвижной и застывшей красоты. Вот и садишься верхом на Змея Горыныча и летишь с тоски к людям, хочется с кем-нибудь этак тихо и задушевно поболтать, а они — глупые — посылают мне: кто дары несметные, кто юношей да девушек молоденьких, а кто посмелее — добрых молодцев, размахивающих булавами, мечами и прочим холодным оружием, — махнешь на всё это рукой, всадишь от обиды и непонимания шпоры Змею, а он от боли и непроходимой вечной глупости начнет повсюду рыгать огнем и совсем все испортит. Вы что ж думаете, я такой кровожадный? Нет, и никогда не был! И детей я очень люблю, потому что, хоть и бессмертный, остался навсегда ребенком, которому иногда и поиграть охота, и поласкаться, а мне от ворот поворот — ты, мол, бессмертный, значит — злой. Можно подумать, что все люди добрые, особенно когда видят, как другому хорошо...» Поежившись от выхолаживающего порыва ветра, сунув руки в карманы и балансируя на краю бордюрного камня, — мимо, натужно рокоча осипшими моторами и разбрызгивая веером грязный жирный снег, неслись обледенелые машины, — я остановился напротив ярко-красного замызганного особняка с колоннами и полуобвалившимся гербом, где во время пришествия Наполеона предположительно сгорел первый список «Слова о полку Игореве», найденный известным собирателем русских древностей Мусиным-Пушкиным, и вдруг понял, что одинокий, всеми презираемый и в то же время ужасающий всех затворник в своем неразрешимом отчаянии вышел на ту опасную грань, за которой зияла бездна... И мне стало его искренне жалко, безмерно жалко — ведь он, бедняга, был обречен на одиночество. «Женщины, даже Василисы Премудрые, всегда предпочитали деятелей, а не мыслителей», — подумал я и тут же испугался, страшно испугался, потому что прекрасно понимал, что если он, этот властитель всемирного страха, вдруг прочтет мои мысли, что вполне вероятно, то кара за мое сострадание последует незамедлительно. Единственный способ избежать столкновения с неосязаемым — переключиться на страстное созерцание окружающей реальности. А что может привлекать грустного мужчину в пробуждающейся действительности? Только опьяняющее созерцание красивой девушки с ее бархатистой кожей, свежими влажными губами, частым подрагиванием крыльев тонкого носика, широко раскрытыми лучистыми и изумленными глазами и шелковистыми, желательно темно-русыми волосами, переливающимися на солнце и тяжелыми локонами спадающими на вздымающуюся прерывистым дыханием грудь. Женщины, и в частности девушки, — не в прямом, конечно, смысле и понимании этого слова, заблуждаются по поводу своих великих артистических возможностей, они беззащитны перед пристальным взглядом более или менее опытного мужчины, особенно весной, когда не до конца осознанные, но безраздельно властвующие над ними инстинкты напрочь затмевают их способности логически и критически оценивать происходящее как вне их души и организма, так и внутри вибрирующих души и тела, ломающихся под напором яркого солнечного света, оглушительной капели, тонких, но всепроникающих запахов и просто чувств, — это я уже перешел на другую сторону улицы и остановился прикурить сигаретку — никак не могу избавиться от дурной привычки, купить трубку, что ли? Так вот, я остановился у серебристого столба светофора невдалеке от парадного подъезда особняка, где кучкой стояли высыпавшие на припек студенты и студентки. Опустив лицо к желтенькому огоньку зажигалки, я боковым зрением оценил подставивших под обжигающие солнечные лучи лица двух светловолосых девиц в длинных зеленом и черном распахнутых пальто, оперевшихся спинами, без риска испачкаться, на черную стеклянную вывеску орденоносного института. Одна из них, та, что была в пальто сочного зеленого цвета, джинсах, в черных наушниках на металлической дуге и с прямыми, отдающими в рыжину волосами, затянулась длинной темно-коричневой сигаретой и открыла глаза — видимо, почувствовала взгляд, смерила меня с головы до ног и едва заметно подтолкнула локтем соседку. Та недоуменно взглянула на нее, а потом перевела взгляд на меня — я тоже сделал глубокую затяжку, окутал себя дымным облаком и не стесняясь, — ответ всегда должен быть адекватным, если уж на то пошло, — оценил своих визави, так же, как они, совершенно откровенно и без ложного стеснения — с головы до ног. Та, что первой обратила на меня внимание, была, если быть до конца честным, — не очень. Ее лицо, несмотря на грамотный макияж, все же выглядело глуповато-грубоватым, да и фигура у нее была не вполне пропорциональная: широкий таз заметно укорачивал ее ноги, а свободная лиловая шелковая рубашка и длинный сине-зеленый шарф с белыми кистями не могли скрыть отсутствие груди, одной из самых вожделенных деталей женского тела, порой производящей на мужчину неотразимое впечатление, — сам я не могу отнести себя к таким уж страстным почитателям выдающихся форм, но все же, извините за откровенность, иногда хочется ощутить в руках и в губах упругую округлость. Вторая же девушка произвела на меня очень приятное впечатление: не слишком высокая, приблизительно метр семьдесят, достаточно плотная, но без излишеств, с чуть удлиненным лицом с прямой челкой светло-русых волос, с большими темно-серыми глазами и с чуть вывернутыми губами — то, что мне всегда нравилось: люблю поцелуи с такими губами, мягкие и глубокие. Она была одета в черные джинсы, заправленные в черные со шнуровкой сапоги, мерцающий черный пуловер, и на груди у нее висела кожаная подвеска с овальным камнем «тигровый глаз», вероятно, девушка родилась в год Тигра, а следовательно, ей теперь двадцать два года. «Замечательно, то, что мне нужно!» — подумал я, но, к несчастью, у меня давно сложившийся характер: ну, не умею я знакомиться на улице, за исключением, пожалуй, тех случаев, когда гуляю в компании друзей, тогда во мне просыпается прирожденный актер, обожающий комические импровизации. Однако сейчас вокруг никого, кроме урчащих и рыгающих машин да незнакомых хмурых крепкозадых женщин с сумками, нагруженными продуктами и вечными проблемами борьбы с неотзывчивыми на их непомерные запросы мужчинами, поэтому я решил не усугублять невольное противостояние с весьма симпатичными девушками, хотя почувствовал, а может быть, и ощутил некоторый интерес к собственной персоне, а я давно стараюсь не комплексовать по своему поводу и быть таким, каким мне хочется — красивым и мудрым, и все же... Не докурив, я бросил не глядя сигарету на мостовую, дернул головой, потягивая застывшие шейные мышцы, надел свои черные кожаные перчатки, сунул руки в карманы темно-зеленого полупальто и, смотря под ноги, помня о драматическом случае с моим знакомым, завернул за угол особняка, направив стопы своих крепких и немаленьких ног, — при среднем росте у меня сорок четвертый размер ноги, — к кованым воротам заднего двора особняка, где на первом этаже небольшого флигеля, в котором когда-то обитала пестрая и многочисленная дворня Мусина-Пушкина, а сейчас расположился продовольственный магазин и обменный пункт иностранной валюты. Но магазин был закрыт, так же, как и обменный пункт, только в глубине двора из раскрытых дверей пивного бара слышался хриплый голос Рода Стюарта, взывающего к «Леди Удаче», но в последнее время мне удалось приучить себя не расстраиваться по мелочам. — Осталось зайти в аптеку и купить «Эссенциале», — вполголоса сказал я и развернулся, чтобы завершить заходом в аптеку свою прогулку, — передо мной, распахнув пальто, стояла и смотрела прямо в глаза приглянувшаяся мне девушка с маленькой черной сумочкой на плече. — Магазин закрыт, — не узнавая своего голоса, дрогнув, проговорил я и медленно провел указательным пальцем по носу сверху вниз, а потом обратно, — со мной такое иногда случается, особенно от волнения, хорошо, что еще голос вообще прозвучал, а то, бывало, раздавались какие-то непонятные звуки. — Он давно закрыт, — спокойно, даже, можно сказать, холодно сказала девушка и, опустив дрогнувшие изогнутые ресницы, повернула голову чуть в сторону, в темный угол, где наконец-то замер истошный голос Рода Стюарта. «Вот те на! — подумал я. — Зачем тогда весь сыр-бор, если и без того холодно?» Солнышко скрылось за лиловым облаком, а вместе с ним моментально улетучилось ощущение приближающейся весны, и мне нестерпимо захотелось домой, на теплую кухню: разогреть чайник, сварить кофе... — Я согласна. — Не понял? — наконец со мной случилось то, что называется —«поехала крыша». — Кофе на теплой кухне — что может быть лучше?! — проговорила девушка и подняла на меня полные слез глаза, чем привела меня в жуткое смятение. Поддавшись порыву захлестнувшей меня ненависти к самому себе и сострадания к чудесной, но ни в чем не повинной девушке — не люблю женских слез, ибо сам часто бываю до неприличия слезлив, я сделал широкий шаг к ней и обнял, а она, растворяясь в моих объятьях, прошептала: «Настя»... Ужас! Ужас!.. Ужас... На моих сомкнувшихся руках, на согнутом в локте предплечье сидела, грустно глядя в мои округлившиеся карие глаза, зеленая в черных пятнышках лягушка. Первым и инстинктивным движением я стряхнул ее с себя, и лягушка, раскинув лапки, полетела на тротуар, но в нескольких сантиметрах от темно-сизого ледяного бугра, опомнившись, я успел поймать ее и, борясь с отвращением и царившим в моей душе хаосом выжигающих сознание мыслей, быстро сунул ее во внутренний карман, а затем, выпрямившись, испуганно огляделся: никто ничего не видел. С трудом соображая, что происходит, я бегом домчался до своего дома, одним махом миновал два лестничных пролета, отделявших меня от квартиры, и, пряча лицо, что-то буркнул соседке, вышедшей на площадку покурить, будто боялся, что у меня на голове выросли рога или мое лицо вдруг превратилось в бледно-зеленую маску смерти, как в старом мультфильме о Кощее, где он в тесном обруче остроконечной короны, в черном бесформенном балахоне и, по-моему, абсолютно голый, но с золотой клюкой шастал, гремя костями, по вымерзшему каменному дворцу без каких-либо признаков архитектуры и, омерзительно шамкая беззубой небритой челюстью, приставал с недвусмысленными намерениями к круглолицей, — губы пухлым бантиком, щечки наливными яблочками, — Василисе Премудрой или Прекрасной, не помню, к какой именно. Правда, с таким же успехом можно было бы предположить, что я обернулся в Иванушку-дурачка, но подобная версия стремительно разворачивающихся событий почему-то не слишком вдохновляла, да и вообще, откровенно говоря, не пришла мне в голову. Закрыв дверь на оба замка и накинув цепочку, сдерживая прерывистое дыхание, я осторожно снял полупальто, разложил его на тумбочке для обуви под зеркалом, мельком взглянул на свое почти белое, перекошенно-осунувшееся лицо, на торчавшие из-под черной кепки серые жесткие волосы и мизинцем оттянул край внутреннего кармана — тишина. Тогда я приблизил лицо к карману: А вдруг мне все померещилось? Со мной и раньше случалось нечто подобное: несколько раз по ночам мне слышались в коридоре чьи-то тихие, но беспокойные шаги или мерещились посреди ночи звонки в дверь — мое сердце на мгновение останавливалось, дыхание перехватывало, но мгновение обрывалось, и сердце начинало прыгать по грудной клетке, будто загнанный туда теннисный мячик после эйса Горана Иванишевича или Грега Руседски. И все же, несмотря на эти не слишком приятные воспоминания, я склонялся все ниже и ниже, и когда ворсинки клетчатой шерстяной подкладки затрепетали от моего дыхания, из черной глубины показался приплюснутый зеленый нос и тусклые глаза моей невольной пленницы... Хрипло охнув, я резко распрямился и отпрыгнул к стене, больно ударился боком о бронзовую ручку закрытой двери большой комнаты, кепка слетела с моей головы и упала под ноги. — Этого не может быть! — прошептал я пересохшими губами, с ужасом наблюдая, как лягушка маленькими шажками выползает из кармана. — Этого не может быть! — и медленно, держась рукой за ушибленный бок, сполз по стене на пол. В ответ на мои жалобные причитания лягушка что-то ласково, словно кошка, уркнула, вздохнула и замерла, прикрыв грустные глаза полупрозрачными веками. Не знаю, сколько длилось мое безмолвное потрясение, но в конце концов и оно закончилось. Я вскочил, вскрикнул — боль острой иглой вонзилась в бок — и рванул в ванную. Там быстро покидал давно замоченное и потому неприятно попахивающее разноцветное нижнее белье в пластмассовый таз, включил горячую воду, смыл губкой засохшие на стенках волосы, а затем, набирая в сложенные ладони ледяную воду, несколько раз макнул в них лицо, потом, заткнув пробкой слив, посмотрел на себя в узкое зеркало, зажатое между двумя серыми ящичками для туалетных принадлежностей, — все было вроде бы ничего, только глаза потемнели, запали еще глубже под лоб и вдруг вспыхнули, как мне показалось, каким-то потусторонним светом. Подобный взгляд я видел у Юрия Горного и Евгения Цветкова, но у последнего глаза были светло-голубые, почти бесцветные... В голове царил сплошной сумбур, руки тряслись мелкой дрожью, и, не зная, что с ними делать, я засунул их в задние карманы джинсов: «Дорассуждался, идиот! Что делать-то? Как мне ее теперь расколдовать? Ладно, брошу ее пока в воду, все-таки она — земноводное, а сам, пожалуй, засяду за сказки, может быть, там какой-нибудь способ и отыщется... Вот уж действительно: Пока гром не грянет, мужик не перекрестится!» Пока я судорожно размышлял над собственной и не проходящей с возрастом глупостью, ванная наполовину наполнилась, но вода показалась мне слишком холодной, и я добавил чуть-чуть горячей, соорудил из двух пустых пузырьков из-под шампуня плавучий островок и выглянул в коридор — ничего не изменилось: все тот же грязно-желтый линолеум, белый — тюльпаном — пыльный плафон под высоким потолком в рыжих пятнах от последнего наводнения, устроенного мне «любимыми» соседями, кепка на полу, мокрые черные и ребристые следы от моих черных кроссовок «LA Gear», которые я, пребывая в страшном ажиотаже, не удосужился снять, зеркало на темно-розовой стене, раскинутое на тумбочке полупальто и неподвижная, будто заснувшая, лягушка на зеленой, в сине-желтую клетку, шерстяной подкладке перед чернеющим гротом оттопыренного кармана. На цыпочках, словно боясь разбудить девчонку-лягушонку, — тут я невольно усмехнулся, вспомнив удрученного своей находкой на болоте Ивана-царевича, — я вышел в коридор, поднял кепку и, аккуратно взяв за бока лягушку — она не сопротивлялась, положил ее в кепку и так же на цыпочках отправился обратно в ванную. Поднеся кепку к воде, я медленно наклонил ее, — лягушка открыла глаза, повращала ими, соображая, где она и что происходит, потом признательно взглянула на меня и прыгнула в воду, сделала под водой несколько размашистых и сильных гребков и спряталась под пластиковым островком. — Свет погасить? — спросил я и тут же, сокрушенный собственной тупостью, хлопнул себя ладонью по лбу. — Совсем сбрендил, старый дурак! Закрыв лицо руками, я надавил большими пальцами на глаза, покачал головой и, судорожно хихикнув, вышел, привычным движением ударив по выключателю. Изучение сказок не дало никаких, ну абсолютно никаких результатов, хотя я очень внимательно отштудировал все волшебные сказки Афанасьева, и не только про Кощея Бессмертного, но и про других злых волшебников, колдунов и прочих, если говорить в современной терминологии, экстрасенсов. Нет ключа к разгадке, хоть ты тресни! Во время исследований, будораживших мое и без того нездоровое, можно сказать, воспаленное сознание, я отчаянно боролся с почти непреодолимым желанием наведаться в ванную и посмотреть, что там делает моя девчонка-лягушонка. Наверное, меня не оставляла надежда, что все само собой разрешится: я войду, зажгу свет, и передо мной во всей красе своего стройного, упругого тела предстанет сероглазая красавица, так внезапно и опрометчиво решившая, вопреки совету своей опытной и более разумной подруги, познакомиться с задерганным весенней лихорадкой прохожим не первой свежести. Некрасивые девицы, — это я о рыжеволосой подружке с наушниками и в зеленом пальто, — некрасивые обычно бывают гораздо более разумными и логичными, шансов-то у них выйти замуж — минимум, вот и приходится считать варианты, чтобы максимально использовать свой и иногда единственный шанс. Впрочем, я могу и ошибаться — один мой старый знакомый, тоже не очень близкий мне человек, с раннего детства писал стихи, — хорошие стихи, так мне когда-то казалось, — но, вступив в реальную обыденную жизнь, благополучно затоптал в себе искру Божью, предпочтя материальные блага благам духовным, которые, как известно, не всегда приносят увесистые плоды, а жить, как живут все окружающие, очень просто и чрезвычайно заманчиво: думать не надо, все давно придумано, расписано и разложено по полочкам и ящичкам... И все-таки я не решился посетить мою пленницу, только поздним вечером, когда в безоблачное синее с прозеленью небо взошла мертвенно-голубая ущербная луна, окончательно и бесповоротно обезумевший от смешавшихся в голове волшебных перипетий, метаморфоз и аллюзий, я все же зашел в ванную почистить перед сном зубы: моя заколдованная подружка с ясными блестящими глазами сидела на одном из пластмассовых пузырьков из-под шампуня и смотрела на входную дверь, будто давно ждала моего появления. — Что будем делать-то, Настена? — пожал я плечами и, пряча глаза, склонился к раковине. — Ничегошеньки у меня не получается, хоть убей! — Не расстраивайся, — услышал я тихий ласковый голос и, непроизвольно дернувшись, больно ударился виском о дугу крана. Разогнав колючий рой синих, голубых и красных звездочек, мельтешивших в темном пространстве зажмуренных глаз, я взглянул на свое обескровленное лицо с заострившимися чертами и медленно обернулся. В этот момент с восхищением смотревшая на меня лягушонка вдруг прыгнула на мое плечо — я окаменел. — Не беспокойся, милый, все будет хорошо, иди спать, — коснувшись передними лапками мочки моего уха, прошептала она и, нырнув обратно в ванную, скрылась под островком. Проворочавшись, наверное, около часа с боку на бок, прислушиваясь к каждому шороху, я в конце концов провалился в сон. Мне снился огромный круглый и пустынный зал с высокими каменными сводами, в центре которого в чугунной чаше пылало лилово-синее пламя, мне было безумно холодно, казалось, что я слышу даже стук собственных зубов, но когда, несмотря на обуявший меня страх, я подошел к чаше с огнем в надежде отогреться, зал вдруг озарился плотным обволакивающим нежно-розовым сиянием. Оно легко оторвало меня от пола, закружило, подняло под своды, и вдруг сияние так же внезапно, как и появилось, рассеялось, и, размахивая руками, я полетел в полыхающее пламя... Ударившись головой о каменный пол, я открыл глаза — моя спальня была озарена тем же нежно-розовым светом, что и сумеречный каменный зал во сне. С трудом оторвав от подушки опутанную пульсирующей болью голову со слипшимися от холодного пота волосами, я взглянул на дверь спальни — в узкой щели тяжелых гобеленовых гардин с порхающей пчелкой над темно-бордовыми розами, в сияющем мареве света виднелась полупрозрачная женская рука с длинными хрупкими пальцами. Абсолютно не соображая, что происходит, думая, что мой сон продолжается, я сел на кровати, сунул ноги в синие, без задников, тапочки и, покачиваясь, встал, протянул руку к замеревшей в гардинах раскрытой ладони и едва коснулся мизинца, как вдруг ее пальцы, скользнув по моей ладони, сомкнулись на запястье, сильно сжали его, и рука выдернула меня из спальни. В полутемной ванной, освещенной тремя свечами, стоявшими на светло-коричневом кафельном полу, ощущая на спине легкое покалывание и боясь спугнуть предчувствие надвигающегося чуда, я сбросил тапочки и, отодвинув мутную полиэтиленовую занавеску, шагнул в теплую воду, повернулся лицом к белой кафельной стене и застыл в ожидании. По стене промелькнула стремительная тень, и я почувствовал в изгибе шеи невесомое прикосновение влажных губ и жгучее подрагивание острого кончика языка — волна сладостного изнеможения пронеслась по моему телу, и тугой поток крови ударил в голову и возбуждающим теплом разлился по всем моим клеточкам, руки светло-русой тени легли на мою талию и поползли вниз... Единственное, что я помню: плеск воды, завораживающие глубокие вздохи, колышущиеся тени на стенах и потолке. Утром, где-то в половине одиннадцатого, проснувшись от резкого, словно электрический разряд, прострела между ребрами, раскинув руки, я долго смотрел на зашторенное окно, пытаясь восстановить в памяти ночное приключение, но сознание отказывалось подчиняться. И тогда я забрался на подушку, прислонился спиной к стене и уставился бессмысленным взглядом на противоположную стену, и вдруг левая рука, лениво бродившая по измятой простыне, наткнулась на скользкий комок... Это была лягушачья шкурка! Не знаю, сколько времени я пребывал в шоке, но из него меня вывел длинный звонок в дверь. Накинув на плечи зеленый махровый халат, валявшийся возле кровати, я подошел к двери и заглянул в глазок: на лестничной площадке стоял с картонной коробкой в руках молодой парень в зеленом комбинезоне, сине-белой клетчатой рубашке и зеленой кепке, на которой желтыми буквами было написано — «Фирма «Свет-38». — Что надо? — хрипло проворчал я и подумал: «В такой мороз и в кепке?» — Торшер с доставкой на дом, — бойко ответил парень, всматриваясь в глазок. — Какой еще торшер? — Ваш адрес: Ольховский проезд, дом 6, квартира 66? — спросил парень, прочитав пришпиленную к коробке накладную. — Да, — скинув цепочку, я зажег свет в прихожей, все еще не въезжая в происходящее. «Наверное, чья-то глупая шутка», — подумалось мне. — Вы — Колтунов? — Да . — Получите заказ! — Я ничего не заказывал. — Получите, а потом будете разбираться, — громко и нетерпеливо сказал парень. — Я только рассыльный, остальное меня не касается. — Ладно, хрен с вами. Я открыл дверь, и парень, боком протиснувшись в узкую щель, поставил на тумбочку перед зеркалом объемистую светло-коричневую коробку, попросил меня расписаться в получении и, приложив руку к кепке, отдавая мне честь, быстро сбежал по лестнице. Прикусив согнутый указательный палец, я некоторое время тупо смотрел на нежданный сюрприз, а потом сломанным карандашом, лежавшим тут же на тумбочке, вскрыл коробку и осторожно развернул белую упаковочную бумагу — тонкую и шуршащую... В коробке лежало золотистое бисерное яйцо. Вдруг на кухне раздался хлопок, сменившийся шипением, и по стене пролетел отблеск яркой вспышки. От неожиданности я присел, вжав голову в плечи, огляделся и с опаской потянул воздух — пахло горелой кожей. Когда, переборов страх, я на цыпочках добрался до кухни, то обнаружил у плиты обнаженного по пояс мужчину, держащего над огнем пылающую голубым пламенем шкурку моей девчонки-лягушонки. — Эй! — тихо позвал я его. Он медленно повернул голову. Встретившись с потусторонним взглядом его темно-карих глаз, я рухнул на пол, инстинктивно закрыв лицо руками. — Ну, что же ты, сынок? Смелее, — глухо сказал он, огонь уже облизывал его длинные костлявые пальцы. — Моя смерть в твоих руках... © Фёдор Ландрин. «Зимняя сказка». Эротическая сказка. 1997. © Б.Н.Горбунов. Правообладатель. 2004.     Перепечатка материала только с письменного разрешения автора Федора Ландрина - .   Ссылка на официальный сайт Федора Ландрина - flandrin.ru- обязательна.

Опубликовано на сайте 27.12.09