|
От автора
Автор предупреждает, но не извиняется, что, переделывая сценарий телесериала в киноповесть, использовал сложный драматургический ход: перспективного и ретроспективного развития событий.
Пыльный свет задрожал в золотистых глазах, медленно свернулся... и бледно-розовое фойе театра погрузилось в гулкую холодную мглу.
Спектакль закончился.
Высокий, сутулый мужчина в черном прямом пальто и черной фетровой шляпе с поникшими от влаги полями небрежно намотал белый шелковый шарф вокруг морщинистой, небрежно выбритой шеи, толкнул плечом широкую стеклянную дверь, обдавшую его удушливым теплом и, спустившись по стертым гранитным ступеням вестибюля театра, вышел на улицу под козырек парадного подъезда.
«Зря Скотт прикурил сигару от свечи... Взял грех на душу», — пряча в поднятый воротник потухшие глаза с узкими прорезями зрачков, подумал Серафим Фогель, с тихим присвистом выдохнул остатки театрального смрада и, окутанный знобящим шепотом дождя, побрел вверх по безлюдному переулку.
2
В клубящемся багровом шаре, переливающемся в ночном мареве беспечно бурлящего города, десять веков отражающегося в мутной воде извивающейся медлительными петлями реки, — в этом шаре, взлетающем в застланную плотными облаками бездну, застрял одинокий удар колокола, возвестивший о начале следующего дня.
«Странно, очень странно, что новый день всегда рождается в пугающей тишине ночи... Да, жизнь, безусловно, талантливее нас. Иногда она придумывает такие повороты... А какая совершенная эстетика! Уму непостижимо!»
Спираль нестерпимой, но, казалось, на мгновение замершей боли вдруг развернулась в догорающем огненном шаре, однако он оборвал это мгновение, уносящее его за мглистые пределы вселенского купола…
Шар пролетел над набухшим от дождя Фогелем, в глубокой задумчивости преодолевающим мощеный булыжником мостик над мерцающей паутиной железнодорожных путей, и исчез в слезящейся мороси.
«Это — Серафим Фогель. Я не знаю кто он такой. Видимо, завсегдатай театральных премьер... Ну да черт с ним и с его золотистыми глазами!
Наша жизнь талантливее нас, но она подчинена почти патологическому стремлению узнать, что находится за осязаемой сферой жизни. Смерть!.. Да, лишь смерть смывает границы отягощенного человеческим опытом сознания и приподнимает полог тайны нашего прошлого и будущего. Вот почему с таким благоговейным ужасом мы ждем рокового часа освобождения от невыносимых оков талантливого бытия!..
Простите, забыл представиться, меня зовут Огюст Селестен Декарт. Я — душегуб, а попросту говоря — убийца. Эта ошеломляющая тайна предстала передо мной всего лишь несколько мгновений назад, когда я покинул окровавленное тело дежурного пожарника Старого драматического театра Бориса Никерина, упавшего с колосников на пыльную сцену. Но об этом позже».
3
Начало марта было гадким.
Тонкий покров напорошенного в масленичную неделю снега быстро превратился в хлюпающую коричневую жижу, с садистским наслаждением разъедающую обувь.
Обглоданные очнувшимся от зимней спячки солнцем сосульки, истекая, обреченно падали на проступивший из-под наледи асфальт, разбрасывая по растоптанной грязи прозрачные осколки.
Зябкий сероватый свет сполз в открытое окно мансарды, ощупывая висящие на синей стене проморенные рамы театральных эскизов, и, не углубляясь в пестрые перспективы безжизненных интерьеров, равнодушно заскользил по книжной стенке, вырисовывая в глянцевых обложках альбомов и книг размытые очертания мастерской, но на последней полке, зачарованный синеглазой Венерой, вдруг ярко вспыхнул и в тот же миг, словно опомнившись, проскочил, дрогнув в испуге, темный провал входной двери, шурша пробежал по крошкам на полукруглом столе, накрытом красно-белой клетчатой скатертью в бурых разводах, потеплел в карельской березе старинного комода и замер на позеленевшем черном кресте двухведерного медного самовара.
Завершив привычный утренний кругооборот, колкий мартовский свет бледным мазком скатился на ворох измятых одеял на узком лежаке, сколоченном из досок, и вкрадчиво тронул подрагивающие веки крутолобого мужчины с прямым, чуть вздернутым носом. Тот вздрогнул, вытянулся в полный рост, и его тяжелый, почти квадратный подбородок с обветренными губами вынырнул из-под коричневого одеяла.
4
Судорожно ощупав шершавую доску, большой палец правой руки с неровным ногтем в кожных наплывах вошел в дыру выбитого сучка. Борис подтянулся, чтобы вытереть забугрившийся лоб от застилающего глаза пота, но это опрометчивое решение чуть было не стоило ему жизни.
Пальцы левой руки, до белизны сжимающие ту же грязную доску ограждения третьей рабочей галереи театра, неожиданно разжались... и, закусив окровавленную губу, напрягая последние силы, — с оглушительным треском лопнул рукав под мышкой форменного темно-синего пиджака, — Борис неимоверным рывком перенес на правую руку всю тяжесть своего короткого рыхлого тела, барахтающегося над полутемной сценой, и зацепился локтем за доску, а затем просунул голову в пространство между дощатым ограждением и перилами, отполированными крепежными ремнями и канатами.
Не успел он отдышаться, как боковым зрением увидел стремительно летящий вверх калкаш с ржавыми грузками, растаявший в облаке малинового бархата.
Устрашающе огромная рука в коричневой кожаной перчатке, сжимающая длинный четырехгранный кинжал, взметнулась над его вытаращенными карими глазами и опустилась залитый потом лоб.
Витая рукоятка кинжала с головкой кобры вонзилась в толстую угреватую кожу и, оставив кровавую вмятину между бровей, исчезла в малиновых складках.
Глотнув воздуха, Борис понимающе закрыл глаза, и его побелевшие пальцы разжались...
На авансцену, освещенную мертвенно-голубым светом, следом за глухим ударом обмякшего тела брызнула острая струя дымящейся крови, мгновенно впитавшаяся в зеленый половик сцены.
5
— Бред! — облизывая губы, прохрипел Олег и, открыв глаза, уставился мутным взглядом на черный крест самовара. — И мальчики кровавые в глазах...
Он хотел повернуться на правый бок, но, почувствовав прохладное прикосновение невидимого под одеялом тела, резко отпрянул к стене и забрался всем своим смуглым телом на измятую подушку.
Переведя дыхание, он осторожно отогнул уголок одеяла: на подушке, в ореоле спутанных пепельных волос с серебристым отливом бледнело тонко очерченное лицо спящей девушки.
Олег медленно склонился к ее запутавшемуся в волосах уху и прошептал: «Истекаю клюквенным соком!»
Глаза девушки пробежали круг под сиреневыми веками со смазанными ресницами, она вздохнула, с тихим шипением выдыхая сырой мартовский воздух, и ее искусанные губы, словно цветок, раскрылись в предчувствии поцелуя.
— Истекаю клюквенным соком! — прокричал Олег и отвернулся к стене, закрыв лицо руками в ожидании хлесткого удара.
Вмиг проснувшись, девушка села, подминая под себя подушку, инстинктивно прикрывая руками маленькие груди со вспухшими сосками от настойчивых прикосновений и лишающих сознания поцелуев.
— Обалдел, что ли?! — с сонной укоризной прохрипела она. — Так же можно до смерти напугать! — и стала протирать заспанные глаза узкими ладошками с длинными пальцами.
Но утренний холодок, проникший вслед за серым светом, накрыл ее матовое тело россыпью колючих мурашек, и она заползла обратно под одеяло.
— Мне приснился страшный сон! Меня хотели убить или я кого-то пытался убить, не понял, — посипывая, проговорил Олег, склоняясь над лицом девушки, и вдруг перекатился через ее растаявшее под одеялом тело, сунул ноги в коричневые шлепанцы, подхватил со спинки стула махровый халат цвета морской волны и исчез за тусклой медью самовара, бросив на ходу: «Наташа, я опаздываю на репетицию!»
Где-то этажом ниже глухо и отрывисто залаяла собака.
— Ничего... Ничегошеньки у нас не получится! — сбросив одеяло, подумала вслух Наташа и, прищурившись, стала рассматривать свое красивое упругое тело, предоставив гадкому и циничному марту беззастенчиво ласкать порозовевшую грудь, лоснящийся живот и курчавое лоно.
Под натиском его дрожащих в страстном нетерпении рук она нарочито медленно растворила багровеющие в тени вьющихся волосков «ворота ада», облизнула покусанные пухлые губы и в глубоком вздохе запрокинула голову...
Но тут потухший взор ее зеленых глаз упал на маленькую фотографию, вставленную в золоченую раму небольшого соблазнительного натюрморта с мрачными шершавыми ананасами, переспелыми бананами, янтарной гроздью винограда и хрустальным кубком кроваво переливающегося вина.
Наташа села и, близоруко щурясь, придвинулась к фотографии яркой брюнетки с сияющими глазами.
На белом поле под фотографией было размашисто написано крупными буквами: «Your Varushka».
Мелькнув зыбкой тенью в меди самовара, девушка спрыгнула с лежака, подошла к широкому окну во всю стену, потянулась, сведя острые лопатки над похрустывающим позвоночником, и, скользя отсутствующим взглядом по проявляющемуся в сизом мареве огромному городу, неуловимым движением надела черные кружевные трусики.
— Твоя Варюшка далеко, а я рядом... — грустно вздохнула Наташа и, подойдя к старинному зеркалу, стоявшему на комоде, умелыми взмахами мягкой кисточки уничтожила следы бурной ночи.
6
В те самые мгновения промозглого утра, когда гадкий март страстно, но безуспешно пытался овладеть пребывавшей в печали Наташей Нардовой — исполнительницей главной женской роли снимающегося на независимой киностудии «Студия-11» фильма «Ландскнехт» из тетралогии «Бархатное подземелье», главную роль в котором играл Олег Грюн, — он, то есть Олег, тридцатипятилетний актер Старого драматического театра, недавно вернувшийся в столицу из семилетней творческой ссылки в провинцию («Талант не бывает безупречен, дорогие мои!» — говорил он, играя в баскетбол на плоской крыше городского театра), — в эти мгновения, Олег рассматривал свое «ублюдочное» лицо (так он думал о себе в часы черной меланхолии) в узком зеркальце маленькой ванной комнаты с пожелтевшим растрескавшимся кафелем и думал о Барбаре, о той самой «Варюшке», фотографию которой он вставил в раму натюрморта, висевшего в его временном логове, предлагая лицезреть гостям и незримым ночным посетителям неожиданно свалившуюся на его бедную голову американскую любовь.
«Иллюзии, сладкие иллюзии... Pretty woman! Tootsie! Нет, она не девушка моей мечты! — Ему не нравились сизые мешки под глазами, отекшими от неумеренных возлияний после спектакля и совсем необязательного секса. — Целый месяц сниматься в Риге в соседних павильонах, а встретиться случайно в Москве... Нет, это судьба!..»
И его похмельное сознание перескочило на размышления о фильме.
Больше всего его бесил режиссер.
«Как он не понимает, что у меня перегорает материал! Воплощает свои оккультные теории о переселении душ. Все, с меня хватит, буду только исполнителем. Он хотел живую марионетку, он ее получит! Куда им всем до Анатолия Исаевича!»
— Глазки сюда! Руку туда! Улыбнись! Замечательный кусок! — передразнивал актер воображаемого режиссера и резкими мазками накладывал пену для бритья на сильно старившую его серую щетину. — Кусошник!
Двойные лезвия под косым напором дрогнувшей руки мягко вонзились в кожу, и две тонюсенькие полосочки моментально наполнились кровью.
— А, черт! — выругался он и, быстро добрив шею и левую щеку, с остервенением бросил «жиллеттовский» станок в граненый стакан на стеклянной полке, открыл кран с холодной водой и погрузил лицо в подставленные ладони.
Солоноватый привкус крови пробежал по деснам, подняв в душе волну беспричинной ярости, однако не успел Олег выплюнуть воду и в очередной раз ругнуться, как тяжелый удар потряс его затылок: он ткнулся головой в порыжевший фарфор раковины, но то ли инерция удара, то ли холодная вода заставили его выпрямиться.
Прозрачные струйки, извиваясь, катились по его лбу с красным кружочком над переносицей, по закрытым глазам, по едва трепещущим крыльям носа, по развалившемуся в блаженной улыбке большому рту с тонкими губами, по массивному, выдвинувшемуся вперед подбородку...
И вдруг, словно внутри него лопнула струна, он кругами осел на замызганный коричневый пол.
— Зря я прикурил сигару от свечи. Взял грех на душу, — пробормотал Олег, укладываясь на половую тряпку в блестках пыли. — Опять кровь?! Я не хочу крови! Оставьте меня!
Его протяжный хрип, наверное, и спугнул мерзкий март, ласкающего скользкими руками порозовевшее тело Наташи Нардовой.
7
В блеклом дежурном свете, отраженном от черных стен сценической коробки, лужа бордовой крови, напоминающая «итальянский сапог», вздрагивала и дымилась под мерными ударами увесистых капель крови, вытекающих из рваной раны на руке Бориса Никерина, по локоть затянутой в пролом стены.
«И впрямь дымится», — подумал он и невольно передернул плечами от пробежавшей по телу судороги.
— Гадина! Тебе не помогут ни стены, ни время! Ты ответишь за все! — послышался из-за кирпичной стены тихий, с присвистом, голос.
Резкий рывок, и рука пожарника исчезла в дыре.
Больно ударившись виском о кирпич, выступавший из кладки заложенной двери, Борис охнул от ужаса, целиком поглотившего все его существо, и, теряя сознание, стал сползать на дощатый настил второй галереи сцены, но в это мгновение от показавшегося оглушительным треска его ломающегося мизинца в сознании, растерзанном ночным кошмаром погони по темным закоулкам театра, с пронзительной ясностью возник силуэт человека, закутанного до пылающих яростью глаз малиновым бархатным плащом, который стоял на деревянных ступеньках с другой стороны стены и руками в коричневых кожаных перчатках цепко держал его ладонь, выгибая безымянный палец.
«Кто это?! Неужели?!» — мелькнула в голове пожарника безумная догадка, но мерзкий хруст сломанного пальца пронзили его конвульсивно содрогающееся тело.
Горячая струйка крови сбежала в его беспомощно растопыренную ладонь, и в кружащейся лиловой пелене угасающего сознания он услышал угрюмый от сдерживаемого гнева голос своего мучителя.
— Нет, Декарт! Не хочу я твоей крови! Она смердит! Я уничтожу твой мерзкий дух! — Пальцы мучителя разжались, и в померкших глазах Бориса мелькнула малиновая тень. — Ты сам захлебнешься в ней!
Гулкое эхо злорадного возгласа скатилось по каменным ступенькам лестницы вслед за растворяющимся в густом сумраке малиновым плащом.
Осторожно вытащив изуродованную руку, Борис сел на вздохнувший настил галереи и откинулся к стене, пытаясь хотя бы на несколько мгновений отрешиться от тупой боли и разлетающегося по театру эха угрозы.
Когда, наконец, эхо смолкло, он открыл провалившиеся в сизую тень глаза и с плохо скрываемым страхом посмотрел на руку: кровь исчезла, лишь задранный рукав пиджака был чуть присыпан красными кирпичными крошками.
Ошарашенный этой странной метаморфозой, пожарник инстинктивно согнул сломанные пальцы: они двигались как обычно, сжимаясь и разжимаясь вместе с другими пальцами.
Безо всяких усилий он вскочил на ноги, одернул рукав, стряхнул кирпичные крошки и, похолодев от пронзившей его догадки, обернулся: пролома в стене не было, лишь треугольный кусочек черной краски оттопырился вверх, обнажая серую штукатурку.
— Все! Твое время вышло!
Будто ужаленный, Борис подпрыгнул, перегнулся через ржавые трубы перил и увидел, как по сцене сквозь металлический каркас не разобранной декорации летит малиновый плащ, сопровождая расплывающуюся по сцене тень.
Отпрянув от задевшей его тени, он припал завибрировавшей спиной к стене, стремясь растечься по ней.
— Пришло время умирать! — полоснул его голос порхающего в пляске смерти призрака.
Обхватив голову руками, Борис зажал ладонями уши, но стоило ему коснуться «сломанными» пальцами «ушибленного» виска, как перед ним предстал размытый сиреневой пеленой образ того, кто преследовал его всю эту безлунную ночь.
— Мартин! — сглатывая процарапавшую нёбо слюну, прошептал он мгновенно пересохшими губами.
— Вспомнил, Декарт! Ты все вспомнил, мерзкая тварь!
Отражаясь от помертвевших в ужасе черных стен сцены, торжествующий голос огненной спиралью промелькнувших воплощений разорвал сознание Бориса Никерина.
— Все! Пришло время умирать!
— Ты не сделаешь этого! Тебя нет, Мартин! Ты умер! — в отчаянии завопил пожарник и, спотыкаясь о грязные жилы проводов прожекторов, бросился к металлической лесенке, ведущей на третью галерею.
Дробный грохот его черных военных ботинок на толстой негнущейся подошве, судорожные рывки ручки закрытой двери, чердака монтировочного цеха, оглушили Бориса, поэтому он не услышал, как смолк поток проклятий и тоскливо завыл, но спустя несколько мгновений вдруг будто кожей ощутил окутавшую его тишину.
«Что это? Может, он исчез...» — размазывая по лицу липкий пот, подумал Борис и, подавшись всем телом к перилам, заглянул вниз: сцена была пуста.
Тут он вспомнил, что на противоположной стороне галереи, огражденной металлической сеткой, у софитных подъемов есть дверь на чердак.
Держась за серый истертый канат, спускавшийся с колосников, Борис взобрался на перила, мысленно примерился к прыжку на софит...
— Барбара! Я отомстил за тебя!
Душераздирающий вопль разъяренного противника сбросил пожарника с перил, и он полетел вниз, но в последний миг успел зацепиться левой рукой со «сломанными» пальцами за дощатое ограждение галереи.
— Барбара?! — просипел Борис, и перед его мутнеющим взором возник подернутый лунными проблесками силуэт стройной красивой женщины в темно-синем платье с глубоким вырезом, но это завораживающее видение свернулось в огненную точку, и, ослепительно вспыхнув, она растаяла в беззвездной мгле вселенского купола, неожиданно раскрывшегося за исчезнувшей крышей театра.
8
Шпиль высотного дома, увенчанный лавровым венком с пятиконечной звездой, утонул в клубящемся молочно-сером тумане, внезапно свалившимся на центр города, и растворился в протяжном рокоте машин, разрушивших тишину еще дремлющих улочек и переулков.
Отражаясь в продолговатом зеркальце, вставленном в желтый парафиновый шар, лежащем на подоконнике, заваленном кнопками, засохшими, скрученными тубами красок, семенами осыпавшегося шара декоративного лука…
Отражаясь в зеркальце, Наташа точными взмахами коричневой роговой расчески приводила в порядок свои прямые пепельные волосы, ложившиеся ровным полукругом на белый пуловер крупной вязки с подложенными плечиками.
Последний взмах, и расческа обреченно полетела в черную кожаную сумку.
Нервно щелкая золотистыми шариками запора сумки, актриса обвела печальным взглядом мастерскую и подошла к пастельному портрету хозяина мастерской, плывущего в лиловом закате на корме прогулочного кораблика.
Хозяин мастерской (главный режиссер Старого драматического театра, в котором теперь служил Олег Грюн) — рыжеволосый субтильный мужчина с короткой бородой и непроходящей тоской во взгляде серых глаз, вопросительно посмотрел на Наташу, которую помнил мерцающей в бликах трепещущих от ее стонов свечей, и она, словно почувствовав это, перехватила его тоску и увидела на полу под портретом разбитое стекло картины, осколки красной чашки и хрустальной рюмки, которые Олег швырял в портрет режиссера, истязавшего его своими далекими от искусства выдумками и ходами, не предоставляя ему простора для подлинного исторжения чувств, столь необходимого актеру — хорошему актеру, каковым являлся, и считал себя Олег, который первым же спектаклем после возвращения из провинции произвел сенсацию в столичном театральном бомонде.
И в этом скрещении взглядов актриса окончательно поняла, что раскрыло ей гадкое мартовское утро, когда пыталось овладеть ею, и, когда, отвергнув его мерзкие притязания, она встретилась блуждающим взглядом с сияющими глазами красивой брюнетки: Наташа вдруг поняла причину ночной истерики Олега с гортанными выкриками, рыданиями на полу и метанием первых попавшихся под руку предметов в портрет режиссера.
«В конце концов, это моя жизнь. Мне хорошо, а что будет дальше совершенно не важно. — Наташа тронула гибким пальцем вмятину на картоне, словно пытаясь измерить глубину безысходности режиссера, и развернула картину к стене. — Вот так вот, дорогой мой актерище».
Пронзительный свист прервал ее грустные раздумья, девушка обернулась, но последовавшие за свистом звериный рык Олега и глухой грохот падения заставили ее броситься к двери в коридор.
Распахнув ее, она сделала маленький шаг в темноту и остолбенела, инстинктивным движением прикрыв ладонью округлившийся в немом вопле рот...
9
За беспорядочным нагромождением свалившихся картонных ящиков из-под сигарет, приготовленных хозяйкой для переезда в новую мастерскую (она была театральным художником и работала в Старом драматическом театре под началом собственного мужа), в светящемся проеме двери ванной чернел силуэт Олега в белых узеньких плавках, ощупывающего выставленными вперед руками с растопыренными пальцами пустое пространство перед собой. На щеках и за ушами его будто окаменевшего лица виднелись клочки пены для бритья, а в уголке сжатого рта застыла струйка почерневшей крови.
— Олег! — сдавленным шепотом позвала Наташа.
Глаза Олега открылись и тут же закрылись, но она успела заметить озарившее их желтое сияние, прорезанное узкими щелями зрачков, и, напуганная до смерти, попятилась к двери мастерской от двинувшегося на нее любовника.
Ударившись об угол квадратного столика с грязной электрической плиткой и сковородкой с остатками свернувшегося омлета, Наташа упала под столик, преградив Олегу путь ногами в тускло блестящих черных леггинсах, однако тот, словно механическая игрушка, перешагнул через них и направился к окну, но не дойдя до него пару шагов, шумно втянул перемешанный с туманом воздух и замер.
— Олег, что с тобой? — прошептала Наташа и, как бы ожидая чего-то невообразимого, прикрыла глаза рукой, наблюдая за ним сквозь пальцы.
Вскрикнув, Олег вдруг сложился пополам, но тут же выпрямился, повернул к девушке голову с отвисшей челюстью, открывшей влажно багровеющий провал зева, и, ослепив ее голубым сиянием, исходившим из красного пятна на его лбу, рухнул на пол.
Наташа зажмурилась и накрыла голову руками.
10
В трескучем грохоте, казалось, распадающегося тела она вдруг почувствовала резкий запах озона и услышала рвущийся стон облегчения.
— Кофе убежало! Наташа! Что ты делаешь?! — Дребезжащий в стеклах книжных полок голос Олега и шипение сбежавшего кофе, вытекающего на раскаленную докрасна плитку, долетели до одурманенного озоном сознания актрисы. — О чем ты все время думаешь?
Зябко передернув плечами, Наташа сняла с плитки посеребренную джезву с деревянной обгоревшей ручкой и разлила кофе в красные чашки с отбитыми ручками и коричневыми ободками от вчерашнего чая.
— Не правда ли, странно, но наш с тобой «любимый» режиссер все время твердит, что рабочий день окончен только тогда, когда наступает ночь, — сказала она, поставив маленький круглый поднос с кофе перед удивленно вскинувшим брови Олегом, успевшим облачиться в голубые джинсы и бордовую шелковую рубашку от «Ив Сен-Лорана», и, как бы невзначай, садясь напротив, спросила: — Что за девица?
— Да так, — небрежно бросил актер, но, натолкнувшись на жесткий взгляд Наташи, нехотя добавил: — Одна моя знакомая… Американская модель и актриса.
— Ты ее любишь? — Не чувствуя вкуса обжигающего кофе, не собиралась отступать актриса, откидывая назад волосы и продолжая пристально смотреть в глаза смутившегося Олега, что было для него совсем не характерно: обычно, если кто-то неосторожно касался его личной жизни, он сразу же переходил на вызывающе резкий и даже грубый тон, отбивая тем самым всякое желание задавать ему какие-либо вопросы.
Этого тона не выносил и режиссер фильма, в котором они сейчас снимались. В ответ на эти всплески откровенного хамства он начинал беспорядочно махать руками и, ругаясь вполголоса матом, уходил со съемочной площадки.
— Прости, но я опаздываю на репетицию, — попытался уйти от ответа Олег. — Подробности письмом.
— Нет у тебя сегодня репетиции! Сегодня у нас с тобой ночная съемка в театре, — подавляя ярость, проговорила проснувшаяся в Наташе женщина. — Хочешь от меня избавиться?! Знаю, я эту твою манеру прикрываться театром.
— Наталья Петровна! Я никогда и ничего тебе не обещал. И потом с каких пор...
— Дальше. Это мы уже проходили, — вдруг успокоившись, оборвала его актриса, встала и подошла к открытой створке окна, с притворным наслаждением вдыхая сырой воздух.
— Дальше? Дальше — тишина... — Олег задумался, затем развернулся к фотографии Барбары и, сглотнув увлажнившую глаза нежность, на выдохе сказал: — Наверное, я... Нет, не могу, это все равно, что рассказать приснившийся сон: много чувств и никакой логики... Это выше моих сил, это судьба. Я видел пустой театр и кровь, много крови, она разлита по всей сцене, она везде...
11
— Это к нечаянной встрече и печали, — откликнулось сознание Наташи на окутавшее Олега сияние, и она с опаской выглянула из-под стола.
Распластавшись, актер лежал на полу мастерской, и над его запрокинутой головой, клубился туман, внезапно свалившийся на город.
12
Острые языки пламени над вскипевшей смолой горящих поленьев с треском и шипением облизали кованый египетский крест решетки камина, обдавая раскаленным жаром и пронзительным ароматом можжевельника закутанного в темно-зеленый плед мужчину, сидевшего перед камином в кресле с прямой резной спинкой, своими очертаниями напоминающей готический храм.
Его тяжелая голова с длинными космами седых волос, в которых то и дело вспыхивали маленькие искорки лопающихся капелек влаги, дернулась и поникла.
Казалось, он спал или, по крайней мере, дремал, продрогнув от мелкого, как пыль, дождя, размывшего переливающийся ночными огнями город.
Едва уловимое дыхание этого утомленного жизнью мужчины не нарушало потрескивающей тишины пустого готического зала с высоким потолком, перечеркнутым темно-коричневыми балками из мореного дуба, и длинным узким полированным столом, окруженным ровными рядами высоких резных кресел.
Легкий скрип массивной двери, испещренной магическими символами, и столь же легкий проскрип половиц фигурного паркета с едва различимым в сумраке рисунком нарушили эту умиротворенную тишину, и в прямоугольнике желтого, струящегося света раскрывшейся двери возник силуэт маленького, худощавого человека, застывшего на пороге.
Седовласый мужчина медленно поднял голову, провел выпростанной из-под пледа узловатой рукой с белыми полупрозрачными ногтями по расправившемуся от глубоких морщин лицу, ощупывая каждый бугорок, каждую складку, и, блеснув желтыми глазами с черными прорезями зрачков, прошептал: «Хорошую пьесу написать просто. Надо только изъять все сокровенное из жизни человека и перенести это на бумагу».
— Он пришел? — вдруг прогремевшим, будто удар близкого грома, голосом спросил старик.
— Да, — склонившись в полупоклоне, ответил слуга и, не ожидая приказа, объявил: — Мартин Грюн!
Слуга исчез, и в проеме двери появился высокий мужчина в коричневой кожаной куртке, голубых джинсах и ореолом ускользающего желтого света в редких, гладко зачесанных волосах.
Он шагнул было к островерхому креслу, но, заметив промелькнувшую тень в овальном зеркале на мраморной доске камина, замер в нерешительности и, сдерживая дыхание, нервно повел головой.
— Явился! — неожиданно проскрипел мужчина и вперил пронизывающий взгляд желтых глаз в вошедшего.
Гость вздрогнул, колени его подогнулись, но он поймал равновесие и выпрямился, облизнул одеревеневшим языком вдруг громко зашуршавшие (как ему показалось) сухие губы и хотел ответить суровому незнакомцу, но от раздирающей боли в горле исторг лишь свистящий хрип.
— Я вызвал тебя, чтобы предупредить о последствиях твоих необдуманных действий, — спокойный голос незнакомца, прикрывшего свои страшные глаза, плавными кругами спускался в сознание оторопевшего гостя, почему-то названного слугой не Олегом, а Мартином Грюном. — Прекрати вибрировать! Вибрации твоего тела мешают мне сосредоточиться, а у нас мало времени.
— Собственно, я не понимаю, зачем меня пригласили. Кто вы такой? И зачем все эти средневековые ритуалы? Бред какой-то! — подрагивающий голос приглашенного резкими болезненными толчками вылетал из несмыкающегося рта.
— Встань в лунный свет и подними глаза, — приказал старик и, когда окончательно потерявшийся гость подошел на негнущихся ногах к стрельчатому окну и встал в осязаемый луч лунного света, поблескивая капельками высыпавшего на лбу пота, устремил взгляд своих желтых глаз в овальное с потрескавшейся амальгамой зеркало. — Кто ты?
— Я — Мартин Грюн, датский дворянин на службе Его Императорского Величества Александра Первого, — монотонно проговорил гость, впав в гипнотический транс от мертвенного сияния луны и отраженного зеркалом взгляда старика.
— Ты нашел Огюста Селестена Декарта, убившего твою жену, красавицу Барбару Грюн, урожденную графиню Барбару дель Франчески?
— Да, нашел! — Всколыхнувшаяся в глубине души ярость пронеслась по задрожавшему телу гостя. — Он работает в Старом драматическом театре дежурным пожарником под именем Бориса Никерина.
— Кто ты в этой жизни, Мартин Грюн?
— Я — Олег Грюн, актер Старого драматического театра... Ведущий актер.
— Какое падение, Мартин... Хорошо, возвращайся, все закончилось, — замирая в сводах зала, прошелестел устало потрескивающий голос старика.
— Зачем весь этот маскарад? — безразлично, даже не пытаясь разглядеть собеседника, спросил Олег и опустился на пол, неуклюже поджав под себя ноги. — Кто вы?
— Меня зовут Серафим Фогель.
— Серафим Фогель? Кажется, Фогель, по-немецки — птица. Странное сочетание. «И шестикрылый серафим...»
Актер лег было на спину, но тут же вскочил и, пораженный ошеломившей его догадкой, направился к креслу, из-за спинки которого виделась лишь бесформенная масса, накрытая клетчатым пледом.
— Вы приходили ко мне во сне, — отрывисто пробормотал он. — В парке дворца графа Разумовского, и о чем-то предупреждали. Да? Боже мой, я — Мартин Грюн, датский дворянин, осевший в России? Но этого не может быть!
— Когда ты впадаешь в тщеславную ересь якобы образованного человека, то начинаешь говорить забавные вещи. Разве можно ниспровергнуть законы природы, законы судьбы? Не логичнее ли предположить, что существуют еще неизвестные тебе законы? — последовал ответ старика, сосредоточившегося на тепле разгоревшегося камина.
— Я убью его! Мерзкая гадина! — завопил Олег, возвратившийся в прошлую жизнь, жизнь Мартина Грюна, и метнулся к мечу, одиноко висевшему в простенке между двумя стрельчатыми окнами. — Барбара, я отомщу за тебя!
— Прекрати истерику! — гневно оборвал актера Серафим Фогель, черты его изможденного лица разгладились, и он стал чем-то отдаленно напоминать своего подопечного. — Ты все вспомнил?
Замерев на полушаге, актер послушно кивнул головой, продолжая, однако, изрыгать про себя беззвучные проклятия.
— Последнее предупреждение: ты не должен проливать кровь этого человека, ибо кровь может породить только кровь. Есть старое поверье: прикурив сигару от свечи, ты берешь грех на душу — в море обязательно погибнет моряк. А суд над душой — не удел человека. Запомни это. Теперь, прощай!
С каждым словом, произнесенным Серафимом Фогелем, Олег смирял свою ярость и медленно, но неотвратимо превращался в человека своего суетного времени.
Открыв дверь, он обернулся и взглянул на овальное зеркало над камином — на него смотрел подернувшийся дымкой его собственный портрет с огненным сиянием желтых глаз, прорезанных черными зрачками.
13
«Только привидений не хватало! Паранойя какая-то!.. Хм, а может, ну его к дьяволу?! Зачем мне эти приключения?!» — подумал Борис, устремляясь в погоню по ночному театру за мелькнувшим на грани света и тени малиновым призраком.
Он быстро пробежал длинный, полого уходящий к сцене служебный коридор, и, стараясь не потерять дуновения развевающегося плаща невидимки, начал спускаться под сцену, но, забывшись, ударился о низкую притолоку входа в трюм.
В темном пространстве глаз, выписывая немыслимые зигзаги, запорхали желтые звездочки, постепенно сливаясь в огненную точку.
— Ой, действительно, искры из глаз! — прослезился Борис.
Огненная точка побледнела, распалась на несколько голубых звездочек, мгновенно исчезнувших из разомкнувшегося пространства открывшихся глаз.
От более серьезных последствий этого страшного удара его спасло то обстоятельство, что когда-то верхняя часть деревянной коробки, укрепленная изнутри стальным уголком, была обернута каким-то предусмотрительным или пострадавшим человеком несколькими слоями побуревшего со временем поролона.
Растерев ушиб, Борис перекинул с руки на руку черный цилиндр американского фонаря, который, в случае необходимости, мог бы послужить орудием защиты, и пробежался узким лучом по крутому лестничному спуску, толстым трубам отопления, обернутым серебристой тканью, и низкому квадратному проему в левой стене в конце короткого коридорчика — никого.
Однако когда, с облегчением вздохнув, он решил вернуться в дежурку, ему вдруг почудилось, что луч фонаря, упавший на обитую оцинкованным железом дверь вентиляционного воздухозабора, размыла малиновая тень.
Разогнав холодок, пробежавший меж взмокших лопаток, Борис, покусывая губы, оглянулся, легонько тронул ушиб и стал спускаться, освещая фонарем то ступеньки под ногами, то конец низкого коридорчика.
Когда по его ощущению он должен был вступить на пол, его левая нога неожиданно подвернулась, и он грохнулся на край незамеченной им ступеньки.
Удар пришелся на копчик, и, взвыв от острой, нанизывающей боли, пожарник повалился на бок, выронив на пол фонарь, который закатился под вентиляционный короб, осветив его выбеленное страхом и болью лицо.
— Ты стал неуклюж, Огюст, — захохотал невидимый голос и накрыл волной затхлого воздуха лежащего Бориса, пытающегося дрожащей рукой дотянуться до фонаря.
Отгремев в низких сводах трюмных закоулков, хохот растаял, превратившись в тяжелый топот удаляющихся шагов, сменившийся визгливым скрипом поднимающегося люка сцены.
Легкий сквозняк зашуршал подвальной пылью и закрутил небольшой вихрь у ног Бориса, который, наконец, достал фонарь и, уперевшись руками в ступеньку за спиной, оторвал ноющий зад от холодного камня, качнулся вперед и выпрямился.
— Огюст?! Что бы это могло значить? — словно перекатывая камни во рту, пробормотал он и замер, принюхиваясь к движущемуся мимо него потоку пыльного воздуха, словно желая убедить себя, что эта, как ему показалось вначале, всего лишь забавная игра не связана с происками дьявола.
— Бред! Для полного счастья не хватает только козлиной шерсти и запаха серы! — сбитый с толку, громко усмехнулся он и осторожно двинулся вперед по коридорчику, ведущему под сцену.
Утеряв остроту, боль затаилась где-то в позвоночнике, поэтому Борис шел медленно и замирал при каждом едва уловимом движении воздуха, высвечивая фонарем сгустки мглы в низких закоулках театрального подземелья.
Оказавшись в почти круглом зале под сценой, он стер рукавом кативший градом пот и, отдышавшись, осмотрелся: в зале никого не было, кроме тихого посвиста сквозняка и тусклого света дежурных ламп в грязных стеклянных стаканах.
Пожарник внимательно осмотрел большие зубчатые колеса круга сцены, почти полностью утонувшие в мягкой пыли, и, не найдя ничего, что могло бы грозить ему, подошел к распахнутому квадратному люку в центре круга.
Безжизненный дежурный свет, струившийся из люка, упал на его мокрый лоб, ослепленные, кажущиеся мутно-белыми глаза и оскаленный в мучительной улыбке рот.
Хватанув пересохшим ртом свежего воздуха, Борис опустил глаза, изучая выступы, перемычки и металлические перекладины каменного основания, ограждающего обглоданную ржавчиной ось сценического круга, прикидывая путь, по которому он мог бы взобраться на сцену, как вдруг его взгляд наткнулся на свежий след ноги на погнутом зеленом кожухе электродвигателя.
Эта находка, вмиг обратившаяся в ужасную догадку, нарисовала в воображении кошмарную картину его смерти в громадной луже крови, разливающейся по сцене...
Борис, словно за шиворот лилась эта дымящаяся кровь, вжал голову в плечи и попятился к спасительному черному квадрату подземного хода.
— Эй, Огюст Селестен, раньше ты ничего не боялся, — под самыми колосниками, скрытыми софитами и штанкетами, глухо отозвался на его ужас спокойный голос призрака.
— Да кто ты?! Черт тебя подери! — заорал Борис и метнул в люк свое единственное оружие — фонарь, а затем, смачно выругавшись, не обращая внимания на пыль и ломающиеся о камень и металлические перекладины ногти, стал подниматься на сцену.
14
— Нехорошо ругаться и призывать дьявола в храме искусства! Это нечестно, Огюст! Или ты испугался? — услышал он совсем рядом, когда его голова показалась из люка, в центре каркаса не разобранной декорации.
— А-а, ты здесь, сука! — проскрежетал Борис, но завороженный малиновой пеленой замер, бессмысленно моргая ошалело вращающимися глазами и беззвучно шлепая губами, словно пытаясь удержать вытекающий из него воздух.
Низкая фура на небольших надувных колесах, нагруженная громоздкой золоченой мебелью в стиле «ампир», качнувшись, скатилась с пандуса, упиравшегося в обитые железом ворота арьера сцены, и, набирая скорость, понеслась прямо на торчащего из люка пожарника.
Вдруг из непроницаемой мглы вылезающих из орбит порыжевших глаз Бориса всплыл тонкий профиль молодой черноволосой женщины, голова которой покоилась на атласной подушке, и ее обнаженная, омытая лунным светом грудь, над которой молнией сверкнуло четырехгранное лезвие кинжала...
15
Он вздрогнул, толстая подошва его черного ботинка соскользнула с заржавленного уголка, стягивавшего каменное ограждение оси круга, и, не издав ни звука, Борис рухнул на кожух электродвигателя.
Фура с мебелью, едва не размозжившая ему голову, промчалась над люком и вылетела в зал, сокрушив несколько кресел партера, накрытых посеревшим от въевшейся пыли холстом.
Вслед за грохотом падения и треском разлетающихся вдребезги кресел Борис, скатившийся на каменный пол, услышал:
— Опять тебе повезло!
— Гадина! — срываясь на фальцет, завопил вывалянный в пыли пожарник и, вскочив, рванулся к люку. — Я убью тебя!
16
— Это вряд ли! — И тихий голос неведомого противника растворился в пустом пространстве сценической коробки.
— Где ты, мерзавец! — оглядываясь по сторонам, орал выбравшийся из люка Борис. — Я разобью твою голову, вырву глаза, буду играть твоим мозгом, черт бы тебя побрал!
— Зря ты поминаешь черта всуе. Не простит он тебе такой фамильярности. Поднимайся ко мне, дорогой мой, поднимайся!
Борис Никерин напряженно вслушивался в этот издевательский голос, пытаясь распознать своего мучителя, но распаленное погоней воображение подбрасывало ему только один вариант: перед его взором возникал Олег Грюн, новый и сразу же не понравившийся ему актер театра, он с детства терпеть не мог людей, знающих себе цену.
— Чушь! — отбросил он навязчивое видение и побежал, лавируя между трубами декорации в угол сцены, где над сетчатым отсеком для хранения осветительной аппаратуры висела металлическая лестница на вторую галерею.
Взобравшись на нее, Борис отряхнул пиджак от театрального праха и достал из внутреннего кармана блестящий миниатюрный пистолет, который несколько лет назад украл на вечеринке в одной малознакомой компании.
— Ау, мерзавец?! Я здесь!
— Неужели? Это радует.
— А ты так и будешь все время прятаться? — хохотнул издерганный пожарник, инстинктивным движением подраспустил узел галстука и, держа пистолет наготове, двинулся в угол галереи, где между прожекторной колонной и занавесом ему померещилась малиновая тень.
«Кажется, он начал проявляться», — подумал Борис и, прищурившись в каком-то остервенении, стал целиться в малинового призрака, приговаривая: «Я убью тебя! Я убью тебя!»
И в тот самый миг, когда его палец лег на спусковой крючок, черную стену пробил огромный кулак в коричневой перчатке и, схватив Бориса за запястье, втянул его руку с пистолетом в образовавшуюся дыру.
Прогремел оглушительный выстрел...
17
Выстуженный голубоватый свет, вычерчивая на грязных стеклах расплывчатые иероглифы мокрых от колючего дождя деревьев, с трудом пробивался сквозь погнутые жалюзи в ржавых пятнах, падая расширявшимися полосами на оклеенную розовыми обоями стену похожей на пенал комнаты, заваленной обломками штукатурки.
В углу, рядом с закрытой дверью в пузырях вздувшейся белой краски, прямо на полу, привалившись спиной к стене, широко раздвинув острые колени в черных затертых джинсах, сидел осунувшийся мужчина в сером расстегнутом пальто, набухшем от влаги.
Казалось, он не дышал, лишь изредка с булькающим свистом из приоткрытого рта вырывалось облачко сырого воздуха, моментально растворявшееся в шелесте дождя.
Левая рука с залепленным пластырем большим пальцем свалилась с колена и повисла, касаясь кончиками пальцев разбитого паркета, а правая, в запекшихся рваных царапинах, сжимавшая тяжелый револьвер, вдруг дернулась вверх, словно беспокойный сон завершился жутким финалом, и револьвер с грохотом, разорвавшим шелестящую тишину, упал на пол, перевернулся через ручку, ударил дремлющего владельца по ноге и отскочил к стене.
Вскрикнув, мужчина резко завалился на бок, схватил револьвер и, вскочив, развернулся к двери.
Осторожно взведя револьвер, он прислушался, стараясь при этом боковым зрением уловить любое мало-мальское движение за окном.
Встав напротив двери, но слишком близко к ней, он повращал затекшей шеей, облизнул обветренные губы и хотел отереть левой рукой засохшую грязь в уголках рта, как вдруг маленький кулак в темно-зеленой замшевой перчатке с круглым вырезом на тыльной стороне разнес вдребезги дверь и с коротким присвистом, похожим на всхлип, врезался ему в лоб.
Мгновенно померкнув, ореховые глаза мужчины провалились под выпуклый лоб, рот разъехался в счастливой улыбке, будто он обрадовался долгожданному окончанию сонного кошмара, и рухнул на грязный паркет, кутаясь в облако пыли, шуршание обрывков обоев и шорох усилившегося дождя.
Револьвер вывалился из безвольной руки и, ударившись об пол, громоподобно выстрелил.
Крупнокалиберная пуля разнесла в щепки косяк двери, в темном проеме которой возникла затянутая в тускло переливающийся черный комбинезон стройная девушка с копной иссиня-черных вьющихся волос, разбросанных по желтому меховому воротнику распахнутой на груди черной куртки из искусственной кожи, усыпанной каплями дождя.
Однако вместо того, чтобы развить успех своей молниеносной атаки, девушка замерла на пороге, выдернула острую щепку, вонзившуюся в размалеванную румянами щеку, и с застывшим в зеленых глазах ужасом стала ощупывать маленькую ранку, из которой сочилась тягучая бордовая кровь.
Размазав по щеке эту странную кровь, она посмотрела на испачканную перчатку, отчаянно всхлипнула и упала рядом со своей жертвой — Кристианом Декартом, муниципальным скэвенджером, иными словами, охотником за человеческими отбросами и страшным порождением технократической цивилизации — андрогенами, генетическими аналогами человека, разрушавшими своей необъявленной войной размеренную жизнь столичного мегаполиса.
Первым из забытья вышел скэвенджер, он открыл глаза и долго смотрел на далекий лепной потолок, не понимая, где он, почему лежит на полу и вообще, что все это значит — грохот капель о металлический карниз, тихий стонущий просвист чьего-то дыхания, твердый комок в горле и назойливый зуд где-то в глубине запрокинутой головы, но мысли путались и ускользали, поэтому он решил во что бы то ни стало подняться.
Для начала Кристиан пошевелил скрюченными пальцами, затем, оттолкнувшись лопатками от пола и оперевшись на пятки, повернулся на левый бок и бурно закашлялся.
Не в силах справиться с раздирающим горло кашлем, Декарт беспрестанно бился взлохмаченным виском о грязный пол, размазывая по лицу лужицу вытекшей изо рта желтоватой слюны, смешанной с загустевшей кровью.
— Господи, Боже ты мой! — пытаясь унять беспрерывное истязание плоти, прошептал он.
— Бог тут ни причем, Декарт! — прохрипел за его спиной низкий женский голос.
Подброшенный этим всё прояснившим возгласом, он, перевернувшись два раза через спину, откатился к стене и сел.
Напротив него, у стены, уперевшись кулачками в пол, балансируя в поисках равновесия, стояла Ора, которая всхлипывала и фыркала при каждом ударе капель крови о паркет.
— Ты испортил мне прическу! — выпрямившись, сказала она, оторвала кусочек обоев, лизнула его и залепила ранку.
— Мы перешли на «ты»?
— Тебе не стыдно? Я так готовилась к нашему свиданию!
— Знаешь, что мне в тебе нравится? — медленно поднимаясь, сказал Кристиан, ища взглядом свой револьвер, который улетел к груде связанных стопками газет у окна.
— Моя «нежность»! А ты, сладкий мой, хотел исподтишка застрелить такую симпатичную и беззащитную девочку. Согласись, это не по-мужски.
Ора оттолкнулась от стены и шагнула к Декарту.
— Я предпочитаю побеждать женщин иным способом.
В ожидании новых неприятностей кулаки скэвенджера инстинктивно сжались.
— Неужели? А мне показалось, что ты импотент. — Ора сделала еще шаг вперед, но, словно о чем-то вспомнив, повернулась к противнику боком. — Ты так неуклюже барахтался с Олой в постели.
— Ай-ай! Нехорошо подсматривать! — Кристиан наконец нашел взглядом свой револьвер и не смог скрыть улыбки. — Это тебя возбуждает? Или ты ревнуешь?
— Ревную?! Глупости изволите говорить, господин Декарт. Просто я изучаю вашу гнусную человеческую природу, ее ритуалы, хочу понять предмет вашей безмерной гордости: способность к бесконтрольному размножению в самых неприспособленных для жизни условиях, то есть то, что раньше у вас называлось скотством.
Ора отошла к двери, продолжая что-то выискивать среди обломков штукатурки и обрывков мокрых обоев.
— Ты жестока.
— Не более чем вы.
— Вы так похожи с Олой, как сестры-близнецы, только она...
— Что «только она»?
— Только она более нежная, — потирая лоб, притворно смутился Декарт и, следя за Орой, двинулся было вдоль стены к револьверу.
— Стоять! — свирепо зыркнула исподлобья девушка. — Нежная?! Естественно, она модель для сексуальных развлечений.
— Странно, очень странно... — стремясь казаться спокойным, протянул Кристиан, он вдруг понял, что его коробило в облике Оры: у нее отсутствовал правый глаз. — Надеюсь, ты меня простишь, но я, как ни старался, так и не смог найти непосредственного, если так можно выразиться, объекта для получения удовольствия. Может, это ошибка конструктора? У тебя-то все в порядке, амазонка?
— У меня все в порядке!
— Поцелуемся? Или это запрещено твоей технологической схемой? — Декарт шагнул к ней, но жесткий взгляд девушки остановил его. — Понял, не дурак, я тебя поцелую потом, если...
— Вот он! — радостно вскрикнула Ора и нагнулась, чтобы поднять вылетевший при падении глаз.
Моментально оценив обстановку, скэвенджер бросился на девушку, но получил сокрушительный удар в солнечное сплетение, поперхнулся и, отлетев к окну, упал на груду газет.
— Подонок! Ты мне надоел! Пришло время умирать!
Как сама неотвратимость, Ора, черной тенью, в блистающем ореоле пышных волос, стала надвигаться на барахтающегося Декарта.
— Ты не сделаешь этого! Я — человек! — судорожно хватая ртом воздух, пролепетал он.
— Сделаю!
— Но ты же все равно умрешь! Истечешь кровью, — захлебываясь в собственном страхе, выкрикнул Кристиан, но тут его подвернутая за спину рука нащупала револьвер, и не глядя он выстрелил в Ору, с садистской улыбкой затягивающей петлю его черного галстука.
Фонтан крови обрызгал задыхающегося скэвенджера, вытаращенными глазами провожающего улетающую, сложившуюся пополам Ору, которая, ударившись о стену возле двери, распрямилась и, размазывая по стене темную кровь, осела на пол.
— Поцелуй меня! — прозвенело где-то в гудящей голове Декарта, когда он подполз к умирающей.
Он склонился над ее спокойным, не обезображенном болью лицом и, стараясь не смотреть на кровавое месиво развороченного пулей живота, прислушался: похожее на легкое дуновение дыхание девушки угасало.
— Почему ты не поцелуешь свою амазонку? — вдруг всхлипнула Ора, открывая глаза.
В испуге Кристиан отпрянул и, словно ожидая удара, заслонил лицо рукой.
— Не бойся, я сейчас умру, — грустно усмехнулась она. — Ну, что же ты?
Декарт дрожащим пальцем провел по щеке Оры, ощущая прохладу гладкой кожи, и склонился к ее губам.
— Прости, я не мог... — прерывая долгий поцелуй, проговорил он, смахнул пальцем слезу с ее щеки и погладил по волосам, неожиданно отделившимся от лысого черепа, забинтованного белыми пластмассовыми бинтами.
— Не трогай Олу! — жалобно вскрикнула девушка и застыла с мгновенно остекленевшим взглядом зеленых глаз.
— Господи, никогда я к этому не привыкну, — поднимаясь, пробормотал Декарт, выбил ногой разломанную дверь и исчез в сырой мгле безжизненного здания.
18
Бледное отражение трех горящих свечей раздробилось в неровной стенке холодильника, стоявшего у окна, задернутого бежевой занавеской, и высветило серое лицо неподвижно смотрящего перед собой Кристиана Декарта, сложившего руки на белом столе, наводненного маленькими рыжими муравьями, доедающих увязшую в сахарной лужице осу.
Кристиан открыл глаза, и видение, наполненное теплым огнем свечей и копошащимся сонмом муравьев, растаяло в серой мгле ночи, отзвучавшей криками ошалевшей вороны, отрывистым бурчанием диспетчера расположенного неподалеку вокзала и клацающим чмоканьем коробки передач проехавшего по переулку вакуумного хлебовоза.
Стерев с лица стылую морось, Декарт выглянул из-за кирпичной трубы и, внимательно изучив каждый метр крыши театра, на которую он выбрался после убийства Оры, присел на уступ трубы, зарядил непослушными пальцами свой громадный револьвер, поставил его на предохранитель и засунул в накладной карман пальто.
— Все, на сегодня хватит, — вслух сказал он, словно успокаивая взвинченные ночной схваткой нервы, и, стараясь не греметь прогибающимися листами железа, направился к поскрипывающим створкам полукруглого слухового окна.
19
Нырнув в окно, скэвенджер ударился макушкой о стропило, и пока в глазах мельтешили золотистые звездочки, стоял, согнувшись, и беззвучно ругался последними словами.
Когда звездочки, наконец, разлетелись, Кристиан открыл глаза и, потирая макушку, огляделся: низкий чердак был почти полностью заставлен стопками папок, перевязанными бечевками, а над самой головой висел стакан светильника в металлической сетке.
Пробежав рукой по проводу, он дотянулся до черного выключателя, заросшего пухлой пылью, и щелкнул им.
Тускло высветив узкий проход между стопками папок, лампочка вдруг ярко вспыхнула, спираль ее раскалилась добела и, с треском лопнув, упала вместе с отвалившейся колбой на дно светильника.
— А, дьявол! — проворчал скэвенджер, но все же успел заметить маленькую дверь в конце прохода и на ощупь, не разгибаясь, побрел к ней, беспрерывно натыкаясь на старую безжизненную паутину, которая рвалась на его измученном лице, оставляя на губах мерзкий привкус прокисших тряпок.
Толкнув плечом дверку, Декарт чуть было не вылетел в черный репетиционный зал с искореженным крестообразным помостом, в центре которого над беспорядочно расставленными стульями и тюками бархатных кулис возвышался малиновый трон с осыпавшейся позолотой.
Протиснувшись в дверку, Кристиан сел на ее обрез, свесив ноги, и стал мысленно прикидывать, как бы ему лучше спуститься с пятиметровой высоты, не поломав при этом руки и ноги, но ничего путного в голову не приходило.
Единственным более или менее приемлемым вариантом спуска была высившаяся перед ним колонна с прожекторами и другими осветительными приборами.
— М-да, хлипкое сооружение, — протянул он, оглянулся, теребя мочку уха, и взял из ближайшей стопки верхнюю папку, сдул, поморщившись, пыль и прочел. — «Костюм для летнего отеля». Теннесси Уильямс. Странное название... Костюм для отеля... Глупость какая-то.
Отерев губы облепленные паутиной, он распахнул папку и прочитал: «Действующие лица: Зельда — пациентка пансиона для душевнобольных; Фрэнсис Скотт Фицджеральд — писатель, ее муж; Эрнест Хемингуэй — писатель, его друг...» Замечательная семейка: она — сумасшедшая, он — нежная, легко ранимая душа и неврастеник, это уж точно, а его друг, пьяница и бабник, ну, разумеется, воспользовался долгим отсутствием жены-психопатки и совратил беднягу... Можно сказать — «любовный треугольник», знаем мы этих интеллектуалов!
Брезгливо захлопнув папку, Кристиан забросил ее обратно.
— Была не была! — подбодрил себя Декарт и прыгнул на колонну.
20
Не дав инерции увлечь его во вращение вокруг нижней рамы, он отпустил руки и приземлился на пол, завалившись на бок, но тут же вскочил — в металлическом лязге и разноголосице скрипов раскачивающихся прожекторов ему послышался ехидный смешок, пролетевший по складкам черных бархатных кулис.
Рука превратившегося в слух скэвенджера вползла в карман пальто, большой палец с разодранным ногтем отжал собачку предохранителя, и его слух согрело тихое шипение проворачивающегося барабана.
— И в зале воцарилась мертвая тишина, — хмыкнул он в попытке сбросить отравляющий сознание страх и задержал дыхание, чтобы утихомирить дрожь в руках и коленях, а затем, верный многолетней привычке остерегаться прежде всего тишины, огляделся, но в зале действительно царила тишина.
Нарочито шумно вдохнув и выдохнув, он зачем-то куснул мизинец левой руки и пошел вдоль стены к зеленому отсвету на кулисе, ему было известно, что в театрах световые таблички над выходом обычно делали зелеными.
Пройдя распахнутую широкую дверь, отделанную дубовым шпоном, и войдя в темный предбанник зала, скэвенджер вдруг обернулся и увидел, что на него стремительно пикирует черный дрыгающийся комок. Он невольно пригнулся, и летучая мышь с пронзительным писком взмыла к потолку и полетела назад.
Понимая, что шансов попасть в быстро движущуюся мишень у него мало, Декарт тем не менее навскидку выстрелил в улетающую мышь и тут же заткнул уши руками, пережидая волну эха выстрела, прокатившуюся по театру.
— Летучая мышь в театре, это к смерти, — неожиданно вспомнив историю, когда-то рассказанную ему старым актером, прошептал он, наблюдая, как ослепительная вспышка расстрелянного прожектора блестящими искрами рассыпается по полу зала... — А, дьявол! Не хватало только пожара!
Но убедившись в том, что все белые шипящие шарики, ударившись об пол, погасли, скэвенджер засунул револьвер в карман и вышел.
21
Он стремительно пересек прямоугольное пространство верхнего фойе театра с давящим вычурной лепниной потолком и темно-синими стенами с развешанными на них пожелтевшими фотографиями и афишами спектаклей, и стал спускаться по беломраморной лестнице, выстукивая на широких перилах зазвучавшую в голове песенку.
На площадке между нижним и верхним фойе, перед огромным зеркалом во всю стену, он стер с отекшего лица обрывки паутины и пухлую пыль, пригладил торчащие волосы и вдруг краем глаза зацепил проплывающую над головой тень с развевающейся гривой белоснежных волос.
— Ола?! — на выдохе вскрикнул он вдогонку порхнувшему белому крылу. — Ола!
Переливающийся смешок прокатился по всколыхнувшемуся вкрадчивым скрипом фигурному паркету фойе и замер за неуклюжей дверью, увитой резными фруктами.
— Зачем ты убил мою сестричку?!
Однако этот вопрос, растекшийся по стенам и потолку, пролетел мимо скэвенджера, одним махом преодолевшего двенадцать ступенек и бежавшего к раскачивающейся двери.
— Неужели ты хочешь убить свою нежную Олу?
Декарт на ходу выдернул револьвер из кармана и, ни секунды не раздумывая, не опасаясь внезапного нападения или еще какого-нибудь подвоха, проскочил мглистый пятиугольный зальчик и очутился на балконе зрительного зала, длинной балюстрадой уходящего к сцене.
22
За крутым амфитеатром шел короткий партер с коричневыми креслами, накрытыми посеревшим от въевшейся пыли холстом.
На сцене никого не было, кроме не разобранной декорации, представляющей, на первый взгляд, хаотическое нагромождение металлических труб, но цепкий взгляд Кристиана сразу же выделил четкие очертания загородного дома с накренившейся стеклянной крышей.
В обнаженном пространстве дома, на низком рундуке, расписанном под мрамор, одиноко поблескивало облупившейся позолотой ампирное кресло, позади которого, чуть в глубине, располагалась винтовая лестница, ведущая на отсутствующую мансарду.
За креслом, чуть склонив головы, стояли два полураздетых женских манекена, а в самом кресле сидела третья пластиковая девица, накрытая розовым газовым платком.
И вся эта застывшая композиция тускло отражалась в сценической имитации зеркала, заключенного в аляповатую золоченую раму.
Не глядя под ноги, скэвенджер спустился в партер и резко обернулся — никого, лишь гнетущая тишина и треск пылинок, сгорающих на сетках дежурных прожекторов.
Обойдя спущенные люстры с белыми плафонами, напоминавшими фужеры для шампанского, он внимательно осмотрел кресла партера, но не нашел следов чьего-либо присутствия.
— Ей некуда деться, — словно убеждая себя, шепнул Кристиан, но оглушительный щелчок мгновенно смял его размышления.
Из глубины сцены, сорвавшись с пандуса и, раскатившись, прямо на Декарта неслась небольшая тележка на резиновых колесиках, груженная ампирной мебелью.
Миновав окруженное манекенами кресло, она разорвала висевший на авансцене, перед входом в дом, полуистлевший гамак и врезалась в первые два ряда кресел, разнеся их вдребезги.
Не раздумывая, Декарт упал на пол, избежав тем самым страшного удара пролетевшей над ним тяжелой ножки кресла.
— Ола! Чертовка! Брось свои шуточки! — заорал он, когда грохот небольшой катастрофы улегся под сводами зрительного зала, выложенными квадратными плитами мореной фанеры... но ему ответило лишь эхо его бессильной ярости.
— Ну да ладно, я все равно с тобой разделаюсь! — процедил он, постучал, сбивая ноющую боль, костяшками по груди (врачи предупреждали, что после сорока лет у людей его профессии никудышнее сердце) и поднялся на сцену по приставным ступенькам, обитым серым сукном.
Впервые в жизни оказавшись на сцене, Кристиан вдруг почувствовал, как исчез, погрузившись во мглу, зрительный зал, и инстинктивно втянул голову в воротник пальто.
Ноги стали ватными и с трудом передвигались по зеленому половику игровой площадки.
Однако когда он очутился внутри сценической коробки, страх мгновенно улетучился, видимо, изнанка театральной иллюзии с ее штанкетными подъемами, софитами и сложенными у черных стен расписанными щитами декораций успокоили его своим хаосом.
— Ау, Ола! Это я, Кристиан, — крикнул он и на этот раз обрадовался своему эху.
Две двери по обе стороны сцены, ведущие в закулисные коридоры, были закрыты проржавевшими засовами, а ворота арьера сцены, обитые, на случай пожара, нержавеющей сталью, были помимо засова заперты навесным замком, напомнившим ему бульдожью морду.
Стремясь избежать сюрпризов (Ола была наивной, но весьма изворотливой девушкой), Декарт подошел к манекенам, одетым в одинаковые брючные, истлевшие на локтях и коленях, лиловые костюмы из жесткой джинсовой ткани, и вгляделся в их выцветшие лица в обрамлении превратившихся в паклю седых волос.
Он наклонился, чтобы рассмотреть лицо сидевшего манекена, и вдруг отпрыгнул в сторону, мгновенно приняв боевую стойку.
— Так и сбрендить недолго, — криво усмехнулся скэвенджер, когда понял, что приготовился защищаться от собственного двойника, и, махнув рукой своему отражению, начал подниматься по винтовой лестнице, предположив, что Ола могла прятаться на одной из галерей сценической коробки.
Поднявшись на два витка, Декарт случайно бросил взгляд вниз: рядом с его темными следами отчетливо просматривалась вереница маленьких, как будто шли на цыпочках, следов, которые обрывались у кресла.
От этого неожиданного открытия он чуть было не свалился с лестницы, но, поборов мимолетную оторопь, вернулся на сцену, обошел кресло и сел на корточки перед манекеном в кресле.
Молниеносный, наотмашь, удар Олы потряс его челюсть и, порхнув в воздухе полами расстегнутого пальто, скэвенджер пробил зеркало насквозь.
Блестящий дождь царапающих осколков еще струился по его опрокинутому телу, когда девушка, небрежным движением ноги отбросив в сторону револьвер, схватила его за галстук и притянула к себе.
— Зачем ты убил мою маленькую Ору? — высоким голосом, почти мальчишеским дискантом, сердито спросила она.
— Это моя профессия, — с трудом соображая, пролепетал он, захлебываясь в крови, сочившейся из многочисленных царапин на лице. — Если бы я не убил ее, то она убила бы меня.
— Декарт, нет охотника — нет дичи! Ты понял?!
— Как ты похожа на нее, только волосы белые...
— Не заговаривай мне зубы! Сейчас ты умрешь.
— Опять умрешь, — обреченно пробормотал Декарт.
Ола легко подняла его, подставила в опустевшую раму и зацепила галстуком за металлическую скобу, к которой крепилась штанга, удерживавшая зеркало в вертикальном положении, затем связала шарфом руки и отошла на несколько метров, любуясь на свою работу.
— Ты не убьешь меня, Ола. Я — человек! — беспомощно дернувшись, простонал скэвенджер.
— Но если я не убью тебя, ты не задумываясь расправишься со мной... — Она вплотную подошла к Декарту и, вглядываясь в его лицо, сказала: — И получишь приличный куш. Правильно?!
— Девочка моя нежная, тебе осталось жить всего восемь месяцев. Я видел твое досье. Отпусти меня. Вспомни, как я любил тебя, малышка, — жалобно прошептал он и попытался поцеловать ее в губы.
— Не могу, Декарт, — отстраняясь, тихо сказала девушка и вдруг закричала. — Любил! Да?! До тех пор, пока не узнал, кто я на самом деле. Нет, дорогой! Я должна выжить, потому что я... беременна.
— От кого? — выпалил ошалевший Кристиан. — Боже мой, о чем она говорит! — Он почти плакал. — Ты же генетический аналог человека, а не человек!
— Ты все забыл, Декарт! — рявкнула Ола и отбежала на несколько метров: — Кристиан Декарт, ты — подонок и убийца! Все, пришло время умирать! Ты никогда не увидишь нашу дочь!
Словно набирая энергию, она сделала на месте два полных оборота и тремя стремительными кульбитами достигла скэвенджера, висевшего на галстуке, но удар двумя ногами пришелся не в его поникшую голову, а в верхнюю часть рамы, которая развалилась на куски.
Декарт упал рядом с рухнувшей девушкой, которая, застонав, все же поднялась и поставила его на ноги, а затем, отойдя, всхлипывая от боли, на прежнее место, быстро проделала тот же, придуманный ею ритуал казни, но смирившийся скэвенджер вдруг увидел свой револьвер.
Разорвав непрочные путы, он прыгнул за ним, и, откатившись в сторону, выстрелил наугад.
Парящая Ола, как бумеранг, получивший мощный импульс, крутанулась в воздухе и, вращаясь, полетела в другую сторону.
Ее простреленное тело наткнулось на стойку винтовой лестницы, обвило ее безвольными руками и сползло вниз.
— Зачем ты это сделал? Я так любила тебя, — прошелестел ее испуганный голос в голове лежащего на боку Кристиана, который вдруг зарыдал, уткнувшись в грязный зеленый пол.
23
— Стоп! Снято! Всем спасибо. Перерыв сорок пять минут, — выкрикнул сухощавый режиссер в клетчатой кепке и затемненных очках, поднимаясь с синего матерчатого кресла, стоявшего позади кинокамеры, установленной на тележке, и вполголоса обратился к широкоскулому бородатому оператору. — Мы в порядке?
Оператор молча кивнул.
— Господи, как я устал! — распластавшись по полу, крикнул Олег Грюн.
Режиссер обернулся, и из-под его темных очков блеснули желтые глаза с узкими прорезями черных зрачков.
24
Очертив прокуренным пальцем круг на белом квадрате выключателя, спрятанного в небольшой нише рядом с тяжелой дубовой дверью заведующего художественно-постановочной частью театра, Борис Никерин нажал на черную клавишу, и верхнее фойе погрузилось в слепящую темноту.
Он закрыл нишу остекленной створкой с афишей спектакля «Там вдали за бугром...» по пьесе какого-то Виктора Максимова, помассировал подушечками ладоней припухшие глаза и, зевнув, пошел вдоль темно-синей стены к мраморной лестнице, соединявшей верхнее фойе с нижним.
Постукивая пальцами по перилам, Борис, продолжая зевать на каждой третьей из двенадцати ступенек лестничного марша (будто отсчитывал их), спустился сначала на площадку с зеркалом во всю стену, затем так же равнодушно миновал широкую лестницу, ведущую в фойе, покрытую во всю ширину бордовой ковровой дорожкой, и ступил на исцарапанный ногами зрителей мрамор первого этажа.
Машинально перекрыв лестницу черным бархатным жгутом, пожарник защелкнул его карабин на бронзовом кольце мраморной тумбы, беглым взглядом удостоверился, что под лестницей, где лежали принадлежности уборщиц, все в порядке и пошел в курительную комнату, расположенную в углу похожего на каменный мешок фойе с длинным рядом квадратных колонн, отделанных розовым ракушечником и увешанных большими прямоугольными зеркалами в серых металлических рамах.
Первое время Борис вздрагивал, когда боковым зрением видел свое множащееся отражение, но вскоре привык к своим «двойникам» и перестал обращать на них внимание.
Его неторопливые шаги шаркающим шелестом пролетали под высоким потолком и растворялись в сизо-розовой пустоте фойе, лишь ровный гул вентилятора, нагнетающего удушливое тепло в крошечный вестибюль, нарушал тишину опустевшего театра.
Убедившись, что в курительной комнате никто не спрятался, а иногда подобные вещи случались, и загашены все окурки в медных шарообразных пепельницах, пожарник фыркнул от стойкого прогорклого запаха и продолжил свой обход вдоль другой стены, поочередно дергая блестящие ручки кабинетов администрации театра, а затем, дойдя до стеклянных дверей парадного подъезда, опять же машинально нажал красную кнопку магнитного пускателя вентилятора — тот, взвизгнув, остановился, и премьерные афиши, прощально взмахнув свободными краями, приникли к стенам вестибюля, погружаясь вместе с театром в таинственную ночную жизнь с пугающими шорохами и стремительными движениями сгустков мглы.
Взглянув на улицу, Борис увидел в сиреневых отблесках фонарей силуэт ссутулившегося человека в черном прямом пальто и черной фетровой шляпе, застывшего как мрачное изваяние.
— Эй, — неожиданно для самого себя позвал он незнакомца, но лишь похожий на шипение раскаленной сковородки хрип вырвался из его горла.
Вряд ли этот возглас долетел человека в черном пальто, но тот повернулся и посмотрел на Бориса.
Из-под черного козырька шляпы блеснули желтые глаза с черными прорезями зрачков, и пожарник, отклонившись, будто от удара, отпрыгнул за свисающую тяжелыми фалдами коричневую гардину.
Когда, спустя полминуты, он, перекрестившись, осторожно выглянул из-за гардины, то на ступеньках никого не было.
С остервенением задернув гардинами стеклянные двери, Борис проверил замок на квадратной скобе, наброшенной на большие диски ручек дверей, и, громко шаркая, направился к служебному входу.
— Вечно здесь что-нибудь происходит! Вертеп какой-то! — пробубнил он себе под нос, и прежде чем скрыться за дверью с табличкой «Посторонним вход воспрещен», в его голове вдруг мелькнула смутная догадка. — Киношники напакостили!.. Не нравится мне ихний режиссер. — Борис зябко передернул плечами. — Б-р-р, желтые глаза, как у кошки! Фу, мерзость какая!
25
Неподвижное умиротворение длинного темного коридора закулисной части погасило внезапный приступ непонятного ему ожесточения, и Борис, вяло махнув невидимому за радужным ореолом настольной лампы напарнику из вневедомственной охраны, сидевшему за стойкой у служебного входа, вошел в маленькую сдавленную комнатку с узким зарешеченным окном, жестким топчаном, накрытым серым пледом из шинельного сукна, урчащим холодильником и стендом пожарной сигнализации с зелеными огоньками индикаторов, множеством никелированных тумблеров и рядами черных и красных кнопочек.
Не включая верхний, раздражавший его светильник дневного света, пожарник открыл холодильник, глотнул из пакета кефира и, не раздеваясь, завалился на топчан, прикрыв рукой глаза, пытаясь забыться, но неприятный осадок от инцидента в фойе будоражил его сознание. Тогда Борис повернулся на левый бок, подложил ладони под голову и, поджав ноги к животу, стал смотреть на мерцающие огоньки стенда.
Зеленые огоньки медленно побежали друг за другом по часовой стрелке, и вскоре их вереница превратилась в сплошной вращавшийся зеленый круг, который вдруг разорвался и свернулся в ярко вспыхнувшую точку, которая, подмигнув ему, растаяла в лиловом сумраке.
26
Отмахнувшись, он повернулся к стене и оказался перед высокой парадной дверью с витражом, изображавшим райских птиц, порхающих в тени пальм над россыпью экзотических фруктов.
Обтянутая черной лайкой рука мягко легла на бронзовый, чуть позеленевший звонок, но не успел указательный палец коснуться отполированной кнопки, как раздался потерявшийся где-то в коридорах и комнатах дворца мелодичный перезвон, и дверь с витражом приоткрылась настолько, чтобы гость мог проскользнуть в нее.
27
Немолодой слуга с бледным смятым лицом в темно-синей короткой ливрее с узкими обшлагами, расшитыми золотыми геометрическими фигурами, с полупоклоном принял у гостя черный блестящий цилиндр с брошенными в него перчатками и исчез, сказав тихим, но твердым голосом: «Вас ждут. Первая зала направо».
Несколько удивленный внезапным исчезновением слуги, вошедший коренастый мужчина в плотно облегающем его мощный торс фраке огляделся, недовольно хмыкнул, резким росчерком указательного пальца поправил тонкую полоску черных усиков и пригладил ладонью напомаженные серые волосы вокруг огромного лба, переходившего в небольшую, почти круглую лысину.
— Да... — презрительно скривив губы, причмокнул он и направился к мраморной лестнице, покрытой фиолетовым ковром, испещренным серебряными треугольниками, в центре которого фосфоресцировало Всевидящее Око.
— Вас ждут, — пролетел над ним настойчивый шепот слуги.
Не обратив внимания на повторное обращение, вошедший, едва уловимой паузой фиксируя каждый шаг, стал подниматься по лестнице.
Блики оранжево-синего пламени, пылающего в чугунных чашах на кованых перилах, играли на его будто окаменевшем лице, и лишь тоненькая жилка беспрерывно пульсировала под правым глазом.
Поднявшись на площадку второго этажа, мужчина остановился перед высоким коридором между двумя напольными чашами на позолоченных треножниках и в недоумении огляделся.
Внезапно, словно из-под земли, перед ним возникли два молодых человека во всем черном с зализанными назад волосами и выбеленными лицами, прикрытыми черными полумасками. Один из них быстро обыскал гостя, пробежав по его мощному телу гибкими руками, после чего второй быстро накинул ему на голову черный атласный мешок с тремя маленькими дырочками у рта, и они, жестко подхватив гостя под локти, ввели его в отворившуюся дверь, первую с правой стороны коридора.
Вслед за бесшумно закрывшейся дверью на украшенной магическими знаками лестнице появился слуга и крышкой из серебристого металла, напоминающей колокол, стал плавными, выверенными движениями накрывать чаши с огнем.
28
Переливающаяся в свете свечей, капля пота сорвалась с края мешка, надетого на голову гостя, и упала на фиолетовое сукно стола, влившись в темное, медленно расползающееся пятно.
— Вы обвиняетесь в безудержном разрушении астрального плана, а также в том, что вашей дерзновенной рукой были пресечены многие жизненные нити, столетиями вплетаемые в гармоничный орнамент вселенной членами нашего Братства, — глухо разносился по готическому залу суровый голос человека, сидевшего во главе длинного стола.
Атласная сиреневая мантия с островерхим капюшоном, мерцающая в отблесках пылающего камина и стоящего перед ним семисвечника, гладким потоком стекала с его плеч, скрывая худощавую фигуру.
Два других члена трибунала, расположившиеся по обе стороны от председательствующего в креслах с резными спинками, увенчанными восьмиконечными крестами, были облачены в точно такие же, но черные мантии.
— Вопрос, собственно, не о его судьбе. Смертный приговор очевиден, — спокойно проговорил один из них, видимо, посчитав законченным чтение обвинения.
— Я не закончил, брат Базиль, — прервал его председатель, похрустывая желтым пергаментом с обвинением. — Вами разорваны астральные нити десятков семейств высшего света нашего общества и, благодаря вашему пренебрежению к законам невидимого мира, в которые вы недавно были посвящены, государство наше будет потрясено явлением рыжего самозванца, погибнет славная и могучая империя, и гидра демократии, пожрав славное отечество наше, поразит весь мир и превратит множество городов в скопище человеческих отбросов. Тебя ждет смерть Огюст Селестен Декарт!
Подрагивавшая до этого злосчастного момента голова Огюста Декарта, вдруг затряслась, разбрасывая капли пота, смешанные со слюной и слезами, он инстинктивно рванулся, но руки, крепко привязанные черными кожаными ремнями к подлокотникам кресла, лишь выгнули дугой его тело, и обвиняемый рухнул в кресло не в силах сдержать рыдания.
С конца стола, где восседал мрачный и безликий трибунал, не обращавший внимания на отчаянные конвульсии Декарта, до него доносился спокойный обмен мнениями этих человеческих существ, превратившихся в его воображении в гигантские колеблющиеся тени, — эти существа спорили: нет, не о его смерти, она была предрешена, они спорили о форме казни, долженствующей разорвать его столь обожаемую им, но, к несчастью, бренную плоть.
— Он зловреднее Гришки Отрепьева, злодея надлежит четвертовать, сжечь и прах его развеять из четырех пушек в четыре стороны света, — горячился брат Базиль, так неосторожно прервавший председателя.
— Отрицаю сие, брат Базиль! — глухо отозвался председатель и повернулся к другому, молчавшему до этого момента члену трибунала. — Что предложишь ты, брат Симон?
— Мне тоже не по душе развеивание, ибо его злонамеренная субстанция, разнесенная ветром по миру, отравит страны и их народы! Надо прервать кровавый путь его воплощений, — медленно, с расстановкой, сказал брат Симон.
— Я понял тебя! — громко произнес председатель, и его суровый голос, вдруг загремевший сводами зала, упал на постанывающего Декарта.
Председатель встал, снял нагар с центральной свечи семисвечника и, взглянув на обвиняемого, торжественно начал чтение приговора:
— Верховный Суд Священного Братства Нашего, рассмотрев содеянное душегубом, сиречь наемным убийцей и неисправимым совратителем невинных дев и жен, шевалье Огюстом Селестеном Декартом, с дурными и стяжательскими целями ворвавшегося в обитель брата нашего Серафима, постановил предать дух Эгиста — Терсита — Огюста Декарта анафеме, а тело его в настоящем воплощении залить живым в бочку с воском и отправить ее в подвал конюшни графа Р-ского, куда и впредь ставить бочки с завощенными в них телами всех будущих его человеческих воплощений, давая им достигать не выше двадцатипятилетней грани жизненного пути! Приговор окончательный! Скрепим его кровью, братья мои.
— Бочку! — вскочив, вскричал брат Базиль, неуловимым движением надрезал указательный палец левой руки четырехгранным кинжалом, лежавшим на столе под семисвечником, и выдавил на пергамент несколько капель крови, переливающейся в дрожащем свете свечей.
Процедуру скрепления приговора кровью завершил председатель, который, выждав небольшую паузу для того, чтобы смешавшаяся кровь членов трибунала загустела, снял с безымянного пальца левой руки серебряный перстень и зафиксировал печаткой смертный приговор.
Тем временем боковые двери готического зала распахнулись, и из темноты соседней комнаты два человека в черном, скрутившие Декарта на лестнице, со скрипучим грохотом вкатили в зал пустую деревянную бочку и установили ее перед камином, а затем подошли к приговоренному, развязали ремни и, вздернув того на подкашивающиеся ноги, поволокли к бочке.
Декарт не бился в исступлении, а лишь жалобно, словно в кошмарном сне, вскрикивал.
— Снимите мешок, — приказал председатель, держа в левой руке семисвечник, и подошел к бочке, когда палачи втиснули туда Декарта. — Ты что-нибудь хочешь сказать перед смертью?
— Мне здесь очень уютно, — пробормотал приговоренный, поднял голову и, щурясь от света, посмотрел в темные прорези капюшона, на дне которых светились желтые глаза: — Будьте вы прокляты!
Председатель наклонил семисвечник над краем бочки, и прозрачная капля воска упала на потный лоб Декарта.
29
— А-а! — С хриплым рыком развернулся на топчане Борис, над изголовьем которого, на полочке для телефона горела одинокая свеча, ложе ее фитиля набухло от расплавившегося парафина, безмолвной струей стекающего на затертый спичечный коробок.
Тоненькая струйка парафина, лавируя среди бусинок пота, высыпавших в ложбинках морщин, скатилась с побелевшего лба пожарника и, замерев между его широких, выгнутых ужасом бровей, быстро помутнела, но не удержалась и упала в сложенные на груди руки ощерившегося Бориса.
Он вздрогнул и, с трудом открыв глаза, сел, уставившись мертвенным взглядом на неизвестно откуда появившуюся свечу.
Напрягая разбитые жутким сном силы, Борис встал, стараясь сориентироваться в колеблющемся пространстве комнаты, на негнущихся ногах подошел к приоткрытой двери и, уперевшись руками в косяк, свесился в коридор, по которому, извиваясь неуклюже подпрыгивающим телом, брел к проходной его горбатый напарник.
— Зачем ты поставил свечу? — неузнаваемым голосом крикнул он ему вслед.
— Я ничего не ставил, — обернувшись, густым, пробирающим до костей, голосом ответил горбатый.
— Тогда откуда она взялась? — прислушиваясь к своему, кажется, возвращающемуся голосу, удивился Борис, стараясь разглядеть лицо напарника, но свет настольной лампы, бивший в глаза, скрадывал его черты.
— Не знаю. Ты кричал во сне, звал на помощь. Страшный сон приснился?
— Не то слово! Кошмар! Меня хотели убить, законопатили в бочку и залили горячим воском.
— Я не хотел тебе говорить, но когда я вошел, ты сидел со свечой в руках и крутил ею вокруг головы.
— Ты серьезно?
— Иди спать, а я обойду театр.
Горбатый махнул, словно рычагом, своей жилистой рукой и скрылся за дверью, ведущей в фойе театра.
— Да пошел ты... Урод!
Оттолкнувшись от косяка, пожарник закрыл дверь и со всего маху плюхнулся на жесткий топчан.
— А, дьявол! — выгибаясь, взвыл он от острой боли и завалился на бок, но тут же подскочил, испуганно озираясь по сторонам.
Однако в комнате все было спокойно: дверь закрыта, электронный стенд тихо жужжал, подмигивая зелеными огоньками, лишь желтое пламя свечи в сине-оранжевых подпалинах трепетало от невидимого движения спертого воздуха.
Борис надул щеки, пытаясь загасить свечу: ее стройное пламя заметалось вокруг черного фитиля, но не погасло.
«Надо зажечь вторую свечу, одну ставят покойникам, — подумал он, подошел к стенду, достал из ящика с инструментами огрызок свечки, зажег ее от горящей и, накапав несколько капель расплавленного парафина на полочку, поставил рядом с первой, затем склонил голову набок и прикурил от свечи помятую, в рыжих пятнышках, сигарету. — Зря я все время черта поминаю, возьмет да явится... Бред какой-то! Чертей гонять начал... Ой, не к добру это, не к добру...»
«Неприятный человек этот режиссер, и глаза у него, как у кошки. Кажется, у индейцев ягуар был божеством? — размышлял Борис, массируя между глубокими затяжками затекшую шею. — Он что-то говорил Грюну о том, что нельзя прикуривать от свечки. Ерунда какая-то!.. Да, «приятное» приключение: брат Базиль, брат Симон, балахоны ку-клукс-клановские, бочка... Мистика. Фильм ужасов! Расскажешь, ни за что не поверят. Я — наемный убийца?! Нет, не может быть! А фрак мне идет!.. И вообще, во сне я парень хоть куда...»
Он затушил наполовину выкуренную сигарету в блюдце под горшком с засохшим цветком, стоявшем на холодильнике, и хотел прилечь, но легкое движение воздуха заставило его обернуться.
В голубоватой дымке, застлавшей все тесное пространство комнаты, с пронзительным, но нежным свистом, вибрируя, вращалась круглая прозрачная пластинка в человеческий рост.
От стремительного вращения закутанный в малиновый бархатный плащ человек, изображенный на пластинке, превратился в почти осязаемую фигуру.
Пылающий взгляд и безмолвно шевелящиеся губы странного пришельца манили к себе, и, зачарованный этим видением, пожарник, вытянув руки вперед, тупыми шажками двинулся к призраку, словно стараясь убедить себя, что это не очередной фантом его взбудораженного воображения.
Грани пластинки от ускоряющегося вращения слились в золотистый шар и, когда Борис дотронулся до него пальцем, то, словно пораженный электрическим разрядом, отлетел к стене и, ударившись об нее всем телом, осел на топчан.
В его стекленеющем взоре мелькнула взлетающая к потолку свертывающаяся в точку малиновая тень, и комната утонула в кромешной мгле: свечи на полочке потухли, испустив огненный дух двумя извивающимися дымками, а следом за ними погасли и все зеленые огоньки стенда пожарной сигнализации.
30
Маленькие пузырьки цепочкой бежали по маслянистой поверхности серой пульсирующей массы и лопались один за другим до тех пор, пока цепочка не уперлась в желтоватый выступ темно-серой стены с тонкими красными прожилками, уходившей под шарообразный купол, вершина которого терялась в вязкой сизой дымке.
Обернутая грубой холстиной нога, перевязанная крест-накрест бечевкой, вымазанная ошметками серой массы, осторожно ощупывая неровности, встала на выступ стены, следом за ней подтянулась и другая нога человека в длинном грубом балахоне, подпоясанном толстой засаленной веревкой.
Выскользнувшие из широких рукавов балахона руки в пучках свалявшихся волос, сведенные в судорожном паучьем захвате, на одних только обломанных ногтях, вонзенных в шероховатую стену шарообразного зала, держали измученного путника в вертикальном положении.
Недалеко от его распластанной фигуры в стене чернело круглое отверстие, которое и было целью его опасного восхождения.
Отдышавшись, он поднял голову, и в глубине капюшона мелькнули его тоскливые карие глаза: «Уйти, забыться и видеть сны... Вот и ответ! Какие сны в том смертном сне приснятся, когда покров земного чувства снят?..»
Фиолетовая молния прорезала купол зала и разразилась словесным громом, оглушившим путника, его нога соскользнула с выступа, и он по пояс погрузился в студенистую массу, вспенившуюся гирляндами кровавых пузырьков.
Мужчина охнул, всхлипнул навзрыд, почувствовав, как кроваво-серая трясина, булькая, затягивает его, сделал два отчаянных гребка и оказался у черного отверстия в стене.
Напрягая иссякающие силы, он вытащил тело из глухо чавкающей жижи, перевалился через край отверстия... и
И пронизанный ужасом крик его падения долго метался в дымке опустевшего зала.
31
Неподвижный желтый свет двух бронзовых канделябров на мраморной полке по обе стороны громадного зеркала в золоченой раме, вделанного в стену, обитую голубым муаром, освещал одетого в синий камзол с осыпавшимся кое-где серебряным шитьем Огюста Декарта в небрежно завитом парике, рассматривающего свое похмельное лицо.
Словно стремясь заглянуть в зазеркалье, он дробил лицо в темных гранях зеркала, тупо наслаждаясь своим раздвоением, растроением…
«Вздор! — подумал он. — И зачем я понадобился этому старому ослу? Вытащили ночью из теплой постели, обрядили черт знает во что! Будто до утра подождать нельзя!»
Декарт зевнул, обнажая кривые зубы, и кулаками протер слезившиеся со сна отекшие глаза.
«Старый селадон! Юбка какая-нибудь приглянулась! И сразу: тащите сюда Декарта! — продолжал размышлять Огюст, смахивая пудру с плеч. — А может, кого-то убрать надо без шума. Устал я, да и пора в путь-дорогу. Грюн совсем обезумел после смерти Барбары. Красивая была женщина, ничего не скажешь, но... — Он с презрительным сожалением хмыкнул. — ... гордая и глупая. За то и смерть приняла».
— Его сиятельство, граф Серафим Вильямович Фогель изволили закончить вечерний пасьянс и перед началом утреннего просят Вас пожаловать в кабинет, — громко, так что Декарт вздрогнул, произнес слуга в зеленой ливрее с подсвечником в руке, бесшумно появившийся в дверях голубого зала.
— Веди, — нервно передернул плечами Декарт и щелкнул по носу мраморную фигурку Дианы-охотницы на инкрустированном столике перед зеркалом. — Вот так вот, богиня-девственница!
Слуга пропустил его вперед и прикрыл за собой высокие створки двери, отделанные золотой, с червлением, инкрустацией, и их мягкие шаги растворились в сумрачно переливающейся анфиладе комнат и гулкой пустоте голубого зала, у входа в который угрюмо лежали на черных мраморных постаментах бронзовые сфинксы.
32
Иссохшие, усыпанные коричневыми пятнами руки графа с желтыми ногтями, держащие запечатанную колоду карт, и все его готовое рассыпаться тело, облаченное в старый потертый темно-лиловый мундир, дрожали то ли от холода, то ли от старости.
— Садись, батюшка, Август Силыч! Садись, гостем будешь! — прошамкал он тусклым голосом, когда Декарт подошел к столу.
Громадный прямоугольный стол графа, покрытый зеленым сукном, ярко освещенный двумя двенадцатисвечными канделябрами, заваленный десятками перемешанных между собой карточных колод, и древний, увешанный звездами и орденами старик в темно-синем мундире, с зеленым стеклянным зонтиком над глазами, защищающем старческое зрение от яркого трепета свеч, произвели на Декарта столь тягостное впечатление, что ранее неизвестный ему холодок пробежал между лопатками, и, смутившись, он опустился в продавленное кожаное кресло напротив графа.
Старик распечатал колоду, долго тасовал ее и упорно смотрел на гостя, покачивая головой, или это только казалось Огюсту, пребывающему во власти мрачных предчувствий.
Густой полумрак, — канделябры освещали только стол графа, — спертый воздух со стойким запахом старческой немощи и тягучим ароматом свечей, одурманили Декарта, и слова старика не долетали до его слуха.
Наконец, поняв это, граф повелительно протянул руку в темноту, из которой внезапно возник слуга, держащий серебряный поднос с двумя бокалами горящего голубым пламенем пунша.
Огненная влага пробежала по иссушенному похмельем телу Огюста и ударила в голову: изъеденное морщинами лицо старика приблизилось, его когтистые руки трогали и перекладывали потемневшие от времени карты с диковинными фигурами, разложенные на зеленом сукне, поясняя значение получившихся сочетаний и рассказывая Декарту всю его подноготную.
— Твоя грешная душа впервые телесно воплотилась еще во времена Троянской войны, и ты обагрил руки в крови предводителя ахейцев Агамемнона. В средние века ты, скрываясь в образе Терсита, секретаря Мантуанского князя, лживым наветом опорочил, а затем умертвил ядом его жену Лауру Боярдо ди Скандиано, повергнув князя в безмерную скорбь.
Слова старика невидимыми цепями стискивали пылающую голову Декарта и тревожным звоном отзывались в его воспаленном сознании.
— Твоя грешная душа не знала успокоения небесных сфер, ибо, отягощенная кровавыми преступлениями, была прикована к бренной земле. Теперь ты добрался до этой земли, выбранной Богом для своих магических игр, чтобы продолжить творить зло!
— Вздор! Всё это вздор! — заорал Огюст, в бешенстве сгреб карты в кучу и смахнул на пол, силясь вырваться из плена разоблачений.
— Вздор?! Мои карты вздор?! — желчно закричал граф, сверкая из-под зеленого зонтика желтыми глазами. — Да если бы ты знал, гаденыш, что здесь было разложено!
Выдернув из сметенного пасьянса трефовую даму, старик вдруг поперхнулся собственным криком, закашлялся, схватился за грудь и отвалился к спинке высокого кресла.
— Ты убил ее?!
— Да, я зарезал Барбару Грюн, ваше сиятельство! — презрительно усмехнулся Декарт, разбил о край стола бокал и метнул его колючим зевом в старика.
— Анафема! Тебя живым закатают в бочку с воском! — яростно захрипел граф, выдергивая из горла обломок бокала, его желтые глаза закатились, и он замертво упал под стол.
— Как бы не так, старый осел! — в хмельном угаре захохотал убийца. — Как бы не так!
Вдруг карты вихрем закружились в воздухе, свечи, зашипев, погасли, а хохочущий Декарт рухнул на пол, поверженный хлестким ударом малинового плаща.
33
Словно увертываясь от удара, Борис Никерин мотнул головой и ударился виском о стену.
Переждав боль, он открыл глаза: в комнате никого не было, но гнетущее ощущение тревоги не оставляло его.
Он попытался встать, но невидимая рука, сдернув плед, опрокинула его.
«О, Господи! Кошмар продолжается! — тараща глаза на бесшумно раскрывшуюся дверь, подумал Борис и потянулся за черным фонарем, оставленным на стенде. — Или я схожу с ума...»
34
Стертые до дыр подошвы черных игровых ботинок Олега Грюна отражались в узкой створке старинного трельяжа розовой гримерной с тремя столами, разложенным диванчиком в простенке между двумя окнами, старым засаленным креслом, раковиной и пыльной хрустальной люстрой под бежевым потолком.
Мурлыкая нежную песенку о влюбленном в прекрасную Мишель юноше, Олег волнистыми движениями размял застывшую икру правой ноги, раскатал задранную штанину черных джинсов, встал, подошел, потягиваясь, к диванчику и сел на краешек, медленно провел двумя пальцами по лбу, носу и выпяченным губам, спустился на небритую шею, обходя кадык, и вдруг лег, сложив на груди руки, палец к пальцу.
Однако неуверенный, будто запинающийся, стук в дверь прервал его медитацию.
Он повернулся к стене и, уткнувшись головой в маленькую подушку, стал изображать беспокойный сон с надрывным всхрапыванием и невнятным бормотом.
Скрипнув, дверь отворилась, и в гримерную вошла Наташа Нардова в белой пластмассовой шапочке и бирюзовом шелковом халате, из-под которого виднелись лиловые джинсы Олы.
Придерживая дверь рукой, она в нерешительности остановилась на пороге, посмотрела на скрюченную фигуру партнера и хотела было выйти, но, преодолев внезапную робость, позвала:
— Олег, ты спишь?
— А? Что? — подпрыгивая на месте, но не открывая глаз, вскрикнул он. — Кто здесь?
— Опять играешь, мерзавец! — присаживаясь рядом, раздосадованно сказала актриса. — Не надоело?!
— Прости, не могу удержаться, такова моя истинная природа: театр в жизни, и жизнь в театре, — уворачиваясь от поцелуя, признался он. — Я думал, это Андрей. Надоел он мне. «Во время съемок этого ты должен понять, что ты бессмертен», — передразнил режиссера актер. — Когда я горел ролью, не было денег, теперь деньги есть, фильм не нужен. Полтора года назад мы могли бы выстрелить так, что все содрогнулись бы. А сейчас...
— У тебя есть сигареты? — поднимаясь, равнодушно спросила Наташа.
— Да, в кармане пальто... Не фильм, а конвейер. Гоним по пять-шесть сцен за смену. Такое даже Голливуду не снилось.
— Не понимаю, зачем кипятиться попусту?
— Вот именно попусту! Время ушло, год назад этот фильм сделал бы нас звездами, а сейчас получится пошлый ремейк на «Blade runner» Ридли Скотта! — Распалившийся Олег стукнул кулаком по коленке и принялся порывистыми движениями растирать то лицо, то грудную клетку, то бедра... потом вскочил, закурил и, пройдясь по комнате, вернулся к диванчику.
— Кто эта Барбара? — скрывшись за облачком табачного дыма, спросила присевшая на подлокотник кресла Наташа.
— Барбара? Откуда... — замялся актер и сел, сунув левую ладонь под бедро. — Какая такая Барбара?
— Американская модель и актриса.
— У меня нет знакомых американок, ты меня с кем-то спутала.
— А фотография над кроватью? — Актриса с каким-то садистским наслаждением наблюдала за поперхнувшимся дымом Олегом. — Помнишь старую песенку: «Не отрекаются, любя, ведь жизнь кончается не завтра». Не ты ли, дорогой мой, кричал о том, что она твоя судьба? А?
— Если бы я не знал, кто ты, то... — Он задумался в поисках точного определения.
— ... решил бы, что я ведьма. Ты это хотел сказать?
— Наверное.
Олег почувствовал закипающую в душе волну бешенства и чуть было не подавился откушенным фильтром сигареты, попытался ее затушить о подошву, но попал в дыру и, вскрикнув от боли, запрыгал по комнате, топая обожженной ногой.
В этот момент дверь распахнулась, и на пороге возник коротконогий лысый мужчина в темно-синем пиджаке с зелено-черными петлицами на воротнике.
— У вас все в порядке? — сдвинув брови, спросил он и посмотрел сначала на актера, а затем на актрису. — Прошу вас, не курите в гримерных комнатах, в театре есть специально отведенное место в конце коридора на внутренней лестнице, там и урны, и стулья есть....
— Да, да, извините, — невинно улыбнулась Наташа и затушила сигарету в граненом стакане, набитом окурками.
— Спасибо. Извините за беспокойство, но правила пожарной безопасности существуют для всех, без исключения. Еще раз извините, служба у нас такая, — вдруг смутившись, промямлил пожарник и спиной вышел из гримерной.
— Кто это? — забыв про боль, спросил Олег, когда дверь закрылась.
— Местный пожарник. Ты что забыл? Вечно он ко всем придирается, но я, кажется, ему нравлюсь.
— Противная рожа! Господи, как все мне это надоело! Мы с детства приучены слепо повиноваться всем этим пожарникам, вахтерам, ментам, держимордам околоточным! Хамы и нечисть!
Олег демонстративно закурил сигарету и плюхнулся на диван, окутывая себя сизым облаком.
— Не трать себя по мелочам, мой дорогой! Думай о своем искусстве и своей великой американской мечте.
— Отстань! — отмахнулся Олег. — Устроила допрос с пристрастием. Я не понимаю, что ты от меня хочешь? Я же объяснил тебе, что у нас ничего не может быть, а спать с тобой ради спортивного интереса я не буду, да и возраст не тот.
— Фу, какая гадость! Иногда ты бываешь невыносимо грубым!
— Да, я — хам, но только в определенных случаях, и горжусь этим.
— Успокойся и послушай меня внимательно, только, пожалуйста, не перебивай, тем более что... — Наташа посмотрела на круглые плоские часы со знаком Козерога на черном циферблате, эти часы ей подарил, в честь окончания театрального училища, однокурсник и первый муж. — Тем более что до конца перерыва осталось пять минут, а нам, вернее тебе, еще часа три сниматься. Договорились?
— Все, успокоился. Что ты хочешь? — Олег закрыл глаза и, скрестив руки на груди, привалился к стене.
— Уже ничего.
— Замечательно!
— Нет, ты действительно — хам!
— Все, молчу!
— Скажи, только честно, что ты видел, когда сидел на полу в розовой комнате в ожидании Оры? — как можно спокойнее, спросила актриса, хотя чувствовалось, что и сам вопрос, а еще в большей степени ответ, волновали ее так сильно, что она даже закусила нижнюю губу и, затаив дыхание, посмотрела на вдруг вытянувшегося в струнку Олега.
— Утро... Кровать... Ты рядом... Ванная... — Будто в гипнозе шептал он. — Кровь... Много крови... Фотография Барбары... Одна моя знакомая... Американская модель... Это судьба...
— Олег! — крикнула Наташа, прерывая этот жуткий, спровоцированный ею гипнотический транс.
Вздрогнув, актер обмяк и открыл глаза: в его ореховых глазах зияла пугающая потусторонняя пустота.
— Боже мой! — пробормотал он. — Кажется, я понял, где раньше видел этого человека.
— Ты ее любишь или ты ее придумал?
— Не знаю, я ничего не знаю.
— Наши энергетические поля похожи.
— И что с того?
— Она далеко, а я рядом.
— Нет, Наташа, это карма, если хочешь...
Внезапно дверь с треском распахнулась, и в гримерную ворвался высокий мускулистый блондин, облаченный в черный комбинезон с металлическими проблесками.
— А, застукал! Любезничаете, господа! В рабочее время?! — Он упал в кресло и улыбнулся по-детски обескураживающей белозубой улыбкой.
— Ай-ай! Нехорошо подглядывать за взрослыми, — рассмеялась актриса. — По попе надаю.
— Извини, мамочка, я больше не буду.
— Привет, Вадим, — хмуро поздоровался с вошедшим Олег, потрясенный неожиданной развязкой разговора.
— Ой, какая кислятина, аж оскомина пробила, — притворно скривился блондин. — Какие-нибудь неприятности? В театре? В кино?
— Нет, все отлично. Репетирую новую пьесу Теннесси Уильямса «Костюм для летнего отеля», где играю всемирно известного писателя Фрэнсиса Скотта Фицджеральда. Заканчиваю сниматься в фильме «Ландскнехт» режиссера Андрея Старкова, где играю роль Кристиана Декарта — охотника за андрогенами, в американской терминологии — репликантами. Через полчаса будет сниматься финальная сцена этого фильма, где мой герой повергает в небытие Джестера — самого жестокого из андрогенов, которого играет артист театра «На перекрестке» Вадим Дремак. Еще вопросы, господа? Если нет, то всем спасибо. Да, чуть было не забыл, на завтрак я ем исключительно овсянку и пью апельсиновый сок. Вы удовлетворены, сэр?
Грюн подошел к Вадиму, взял за плечи и, подняв, подтолкнул к двери.
— Силенка еще есть! А как на личном фронте? — подмигнул ему Вадим, прихватывая Наташу за талию.
— На западном фронте без перемен, — сказал Олег и, прочитав в глазах своей партнерши безмолвный вопрос: «Я буду ждать?» — добавил, закрывая дверь: — Я понимаю вас, дорогие друзья: надежда должна умереть последней.
35
Ослепительно белое облако отпустило из мягкого плена солнце и продолжило одинокое плавание в бездонной глубине небесного океана.
Яркий солнечный свет веером кружевных лучей разлетелся по желтым стенам старинного дворца в строительных лесах и его парадному партеру, подковообразное пространство которого замыкала черная чугунная ограда, отделявшая и отдалявшая его от рокота немноголюдной улицы.
Гулкие, неразборчивые звуки разговора, вылетевшие из полукруглой арки левого крыла дворца, нарушили тишину тенистого партера, и вслед за ними появились двое оживленно беседующих мужчин и направились по каменной дорожке в центр партера, где на круглой площадке, выложенной цементными плитками, стояли две обшарпанные синие скамейки.
— Не понимаю я этих тайн! — растягиваясь на скамейке, раздраженно сказал Олег Грюн, подставляя лицо солнцу. — Мне-то ты можешь рассказать: о чем твой фильм? И кто он такой этот Кристиан Декарт?
— Не могу, — усаживаясь рядом, предусмотрительно смахнув пыль со скамейки, ответил ему сухощавый мужчина с проседью в коротких серых волосах, клетчатой кепке и солнцезащитных очках в металлической каплевидной оправе. — Кажется, у Розанова сказано: «Ведь кто сошел с ума, тот уже никому не расскажет, что он понял». Точность цитаты не гарантирую, но смысл тот.
— Новость дня: кинорежиссер Андрей Старков спятил! — стрельнув широкими красными подтяжками, воскликнул актер, почесывая коленку, торчащую из разлохмаченной дыры голубых джинсов. — Темнишь, брат Андре, ой, темнишь.
— Ничего подобного! Первое время я сам пытался ответить на этот вопрос, но ничего не вышло. Кратко отвечаешь — непонятно, развернуто — скучно и путано, как в научном трактате. Помнишь пародию на Рязанова: «О чем этот фильм? Да ни о чем». Лучшего объяснения не придумаешь.
— Мне тридцать пять, почти тридцать шесть лет, а я никто...
— Откуда комплексы, дорогой мой?
— Причем тут комплексы! — Грюн бросил следить за беспечной игрой солнечных лучиков на подрагивающих листьях и сложил руки на груди. — Жилья нет, семьи нет, сын в другом городе получает бабское воспитание, мама теперь и вовсе за границей, в кино снимаешься — фильм не выходит на экраны, в театре один спектакль, который почему-то играю только по вторникам.
— Да, один спектакль, но какой?! Самый сенсационный в сезоне, куча рецензий в прессе. Бывший президент приходил на премьеру...
— Брось ты! — оборвал режиссера Олег. — Все это мимолетные радости. «Голубые» радости, если хочешь. Приходят посмотреть на мою голую попку, да послушать мат со сцены. Как же, такого еще не было! Вот и вся сенсация!
— Ты же начал репетировать Фицджеральда. Режиссер тебя обожает — холит и лелеет.
— Холит, конечно, лелеет. Да, пойми, не могу я быть «петрушкой», как другие. Мне нужна свобода действий и чувств... А ты про всех забыл и витаешь в своих мистических теориях!
— В таких случаях сейчас принято говорить: у каждого свои проблемы, — жестко, перекатывая желваки, проговорил Андрей. — В конце концов, я никому ничего не навязываю.
— Проще всего, взять да и обидеться. Пойми же ты, сейчас этот фильм нужен, а через год... — Актер обхватил голову руками и уперся локтями в колени.
— Так! — причмокнул режиссер, собираясь с мыслями. — В процессе съемок ты должен понять, а скорее даже ощутить, что твоя душа бессмертна, и что Кристиан Декарт всего-навсего одно из ее воплощений, пусть даже не самое приглядное.
— Совершенно верно, согласен с вами, — прозвучал за их спинами старческий голос с хрипящим присвистом.
Вздрогнув, актер и режиссер одновременно обернулись на этот голос, но перед ними мелькнула лишь сгорбленная спина в сером плаще и смятая тулья летней шляпы.
— Вас, молодой человек, — усаживаясь между обалдевшими друзьями и обращаясь к актеру, сказал сморщенный старикашка, пряча трясущиеся руки в карманы плаща, — ожидают большие перемены. Во-первых, через неделю вы встретите очень красивую девушку, она вас очарует, но не торопитесь делать ей предложение, испытайте себя временем. Во-вторых, испытывая себя временем, вы переживете целую вереницу чудесных и не очень превращений, которые и подскажут вам правильное решение. В-третьих, это касается вас обоих, вы снимите замечательный фильм и прославитесь, а испытание славой — самое трудное и самое невыносимое для истинного человека.
— А вы, собственно, кто? — придя в себя, с вызовом спросил Олег, обращаясь к улыбающемуся старичку, хитро прищурившему свои светящиеся ярко-желтые глаза.
— Я, Серафим Фогель, местный, так сказать, долгожитель и старожил, или просто — старик Фогель, как меня любят величать старушки и пацаны. Я родился, вырос и состарился, фигурально говоря, в этом дворце и его тенистых аллеях, — продолжая улыбаться, проскрипел старичок. — Кстати, вы знаете, почему этот дворец не сгорел во время нашествия Наполеона?
— Нет, — смирившись с неизбежным, покачал головой актер.
— В этом дворце стоял авангард короля Неаполитанского и маршала Франции Иоахима Мюрата, а царская дорога с церквями и особняками московской знати, проходившая всего в версте отсюда через Разгуляй и Елохово, и почти вся немецкая слобода за Яузой выгорели дотла.
— Очень интересно. — Олег мельком посмотрел на режиссера и удивился спокойствию, с которым тот слушал эти россказни. — Может, вы нас еще чем-нибудь просветите... Или предскажете, когда все-таки наступит конец света...
— Зря иронизируете, молодой человек, я бы на вашем месте...
— Я на своем месте! И не люблю...
— Ты прав, Грюн. Смотри! — Загустевший голос старика ухающим эхом пронесся по замкнутому пространству парадного партера дворца.
36
Опешивший Олег поднял голову и посмотрел на старика: глубокие морщины разгладились, щетина исчезла, а из-под почерневших бровей сверкнули желтые глаза.
«Знакомое лицо», — вспыхнула в сознании Олега догадка, но он не смог удержать ее, потому что вслед за этим увидел, как растворился в заструившемся огненном воздухе Андрей, и наступила ночь.
Непроглядная тьма, застлавшая глаза Олега Грюна, постепенно рассеялась, и он увидел, как на площадке возник огненный круг, в центре которого мерцал черный крест в два человеческих роста.
Образовавшие огненное кольцо люди с факелами в руках, облаченные в черные балахоны с капюшонами, больше напоминали призраков, нежели реальных людей.
Тихо застонав, Олег закрыл глаза и уперся лбом в шершавую кору сдвоенной липы.
Пронзительный скрип раскрывшихся ворот левого крыла дворца, заставил актера обернуться: в партер медленно въехала плоская повозка, на козлах которой никого не было.
Крупный гнедой конь, покачивая тяжелой головой, словно по заученному пути, подкатил повозку с большой дубовой бочкой к кресту и остановился, обмахивая хвостом лоснящиеся бока.
— Снять бочку! — скомандовал один из призраков.
Двое из огненного круга, передав свои факелы, взобрались на повозку и по сброшенным сходням спустили бочку на землю.
Почувствовав, что повозка освободилась, конь коротким рывком сдернул ее с места и, минуя расступившихся факельщиков, исчез в сиреневом пятне арки противоположного крыла дворца.
Факельщики, спустившие бочку на землю, подкатили ее к кресту, сняли крышку и снова влились в огненный круг.
— Магистр!
Шелест неподдельного восхищения проплыл по сплетенному огнем и мглой пространству парадного партера, и Олег увидел, как в круг торжественно вступил высокий худощавый мужчина в белом атласном балахоне с красным восьмиконечным крестом на спине, он подошел к кресту и сбросил капюшон, скрывавший его лицо — это был Серафим Фогель, по крайней мере, так это явление отразилось в сознании актера.
Вместе с ним в магический круг вошел молодой статный мужчина в черном фраке с накинутым на плечи черным плащом, подбитым сиреневой атласной подкладкой.
— Братья, поприветствуем брата Мартина! Этой ночью он вступил в наше Священное Братство и скрепил кровью клятву верности нашим идеалам, — торжественно провозгласил магистр.
Повинуясь ритуалу, его соратники молча вознесли факелы над головами, а затем опустили их параллельно земле, и круг заполнился шипящим потрескиванием отрывающихся от пакли языков пламени.
— Дайте ему факел, — приказал Фогель, когда огненный круг после ритуального приветствия вернулся к безмолвному ожиданию.
Врученный брату Мартину факел осветил его скорбное лицо с большим покатым лбом, и Олег чуть было не вскрикнул, но успел зажать рукой перекошенный воплем рот: в Мартине он узнал самого себя.
— Смелее, смелее, брат Мартин, — подталкивая его к кресту, прошептал Фогель.
Мартин Грюн сделал два неуверенных шага вперед, поднял над головой факел и поднес его к центру креста...
Отшатнувшись от полыхнувшего огня и волны острого жара ярко вспыхнувшего креста, Мартин натолкнулся на магистра, который незаметным движением развернул его к бочке.
Под полупрозрачным слоем застывшего воска Грюн увидел обескровленное лицо Огюста Селестена Декарта с вылезшими из орбит глазами и развалившимся в улыбке ртом.
— О, Боже! — отдернув факел, пробормотал он.
— Так будет с каждым, кто покусится на честь и достоинство членов нашего Священного Братства, — заключил обряд посвящения Фогель и обвел сверкающим взором своих сподвижников.
Круг факельщиков с тихим пением разомкнулся, и вереница огней растаяла в ночи.
Прогоревший у основания крест рухнул на землю, и маленькие сиреневые огоньки, пробежав по его обуглившемуся остову, один за другим погасли.
— Друг мой! — ласково произнес магистр, обняв за плечи подавленного увиденным Грюна, когда они прошли по дорожке мимо прячущегося за липой Олега. — Мы все испытали столь же сильное потрясение, пройдя ритуал посвящения. Однако я должен предупредить тебя, что и в будущей жизни, как это ни печально, ты неизбежно столкнешься с воплощением Декарта. К моему великому сожалению, я не могу раскрыть тайну: где и когда это произойдет, и кем вы будете в будущей жизни, но заклинаю тебя — будь осмотрителен и не повтори нынешней ошибки: его мерзкая греховная сущность еще не уничтожена... И помни, что только любовь может спасти человека и его бессмертную душу от мрака забвения.
Их едва видимые в предутреннем сумраке фигуры вдруг заколыхались, поднялись над землей, и красный огненный шар, охвативший их, стремительно улетел в звездное небо.
В попытке утихомирить бултыхающееся в груди сердце Олег (ему казалось, что оно наткнется на ребра и лопнет) подошел к бочке положил руки на обод и заглянул в нее.
37
— Что ты там ищешь? — услышал он голос Андрея и, не разгибаясь, резко обернулся.
На скамейке, на прежнем месте сидел Андрей Старков и изучающе смотрел на Олега, стоящего посредине выложенной каменными плитами площадки и в недоумении разглядывающего черный след на указательном пальце.
— С тобой все в порядке?
— Со мной? Со мной всегда все в порядке. А где этот?.. Местный долгожитель... Серафим Фогель?.. — осознавая нелепость своего положения, спросил актер.
— Какой Серафим Фогель?
— Странно... — Олег посмотрел на исчезнувшее за рваным облаком солнце и перевел взгляд на поднимающегося Андрея, за темными стеклами очков которого блеснули меркнущие желтые глаза. — Пожалуй, ты прав, пора домой. Кажется, дождь начинается.
38
— Олег, ты готов? — услышал он чуть встревоженный голос режиссера и открыл глаза: на пороге, подперев косяк, стоял Андрей Старков. — Пора репетировать, приехал постановщик трюков.
— Иду! — вскакивая, сказал актер, подхватил со стула игровое пальто, но на пороге гримерной вдруг замер и посмотрел на мизинец правой руки: на внешней стороне которого чернела чуть смазанная полоска сажи.
39
Лязг закрываемых кофров, перезвон операторских рельс, щелканье и клацанье запоров ящиков для реквизита, сухой треск разрываемой ткани, перемежающиеся усталыми репликами и натужным похохатыванием, то есть всё то, что связано со сборами съемочной группы после окончания рабочей смены, далеким эхом звучало в сознании Бориса Никерина, поднимающегося по крутой лестнице амфитеатра.
За этой паутиной звуков и калейдоскопом видений минувшего дня и половины ночи, он никак не мог собрать воедино все произошедшее с ним, мелькнувшее в сознании страшным озарением.
«А может, — подумал он, — не стоит искать логику там, где ее нет».
Споткнувшись, Борис ударился правым плечом о подлокотник кресла последнего ряда и, вскрикнув, упал на бордовую ковровую дорожку.
«Собственно, ничего не произошло. Никто не обратил внимания. Просто разыгралось воображение», — отсутствующим взглядом смотря на замятые ворсинки ковра, успокоил он себя, медленно поднялся, отряхнул пиджак и сел на крайнее от выхода на балкон кресло.
«Фальшивый мир, фальшивые страсти, пластмассовая иллюзия жизни... Грезы наяву! Магия! Глупость несусветная, а не магия. Но почему она так завораживает? Это же всего лишь комбинат по изготовлению механических сказок, будто производство бройлеров...» — Борис оборвал затягивающий его поток злых мыслей и с раздражением, переходящим в тихое остервенение, ударил кулаком по спинке соседнего кресла и, застонав, замер, пережидая вновь вспыхнувшую боль.
40
Вдруг мутный поток, поднявшийся со дна его одурманенного болью сознания исчез, и, почувствовав легкое и нежное, как ему показалось, прикосновение, он обернулся.
— Извините, можно я пройду, — сказала актриса, легонько похлопав по плечу пожарника, стоявшего позади сидевшего в кресле режиссера.
— Да, да, конечно, — вздрогнул Борис, пропуская актрису на игровую площадку в глубине сцены, у металлической лестницы на вторую галерею и, раздевая взглядом, пробормотал. — Хороша!..
— Что? — обернувшись всем телом, резко спросил режиссер.
— Нет-нет, ничего, извините... — смутился пожарник, комкая липкий взгляд. — Я за пожарной безопасностью слежу.
— Замечательно! — как бы никому сказал Андрей, еще раз пристально посмотрел на Бориса и нагнулся к оператору, заканчивающему вместе с ассистентами выстраивать кадр. — Ты готов?
— Я всегда готов, — буркнул тот, не отрываясь от камеры.
— Заряжайте Наташу, — крикнул режиссер своим ассистентам, рядком сидевшим на низкой скамейке, образуя живой тупик обрывающихся перед ними операторских рельс.
Повскакивав, эта горстка людей в одинаковых темно-зеленых комбинезонах с черными лампасами и крупной белой надписью названия фильма на спинах, мгновенно рассыпалась по съемочной площадке.
Один из них, в красной бейсболке, подхватил скамейку и, сообразуясь с метками, установил ее по диагонали к кинокамере; другой привел Наташу и, молча уложив ее, закрепил кожаным ремешком ноги; третий, поставив на пол перед актрисой белый эмалированный таз, расстегнул заранее «простреленную» куртку и разостлал на ее груди разорванный полиэтиленовый пакет, — Наташа захихикала от щекотки, — а затем, доставая из таза куски окровавленного мяса, начал выкладывать их на груди актрисы, создавая иллюзию «смертельной раны».
Пожарник, с интересом наблюдавший за четкими, выверенными действиями ассистентов режиссера, увидев манипуляции последнего, с отвращением отвернулся и неожиданно для себя громко сказал: «Жуть какая!» — но на его реплику никто не обратил внимания.
Когда ассистент закончил свою работу, над Наташей склонилась маленькая рыжая девушка в джинсовом костюме, она массажной щеткой взлохматила ее чуть сдвинутый с головы белый парик, затем повернула голову актрисы к камере и из пипетки капнула красной жидкостью в уголок рта, имитируя кровоподтек.
— Актриса готова! — распрямляясь, сказала гример.
— Отлично! — воскликнул режиссер, до этого момента безучастно взиравший на подготовку эпизода. — Где Олег?
— Я здесь, — раздался за спиной пожарника возглас главного героя фильма, который подошел к скамейке и, встав на колени, нагнулся над лицом актрисы. — Так хорошо?
— О'кей! — ответил оператор. — Можем снимать! Свет!
Несколько узких голубых лучей упало на игровую площадку, вибрируя в порхающей пыли.
— Револьвер! — разгибаясь, крикнул Олег.
К нему моментально подскочил оружейник и протянул его громадный уродливый револьвер. Актер откинул барабан и, удовлетворенный осмотром, захлопнул его.
— Внимание, съемка! — закричал режиссер и вся съемочная группа, освобождая площадку перед камерой, сосредоточилась за спиной режиссера, перекрыв тем самым обзор Борису.
Он аккуратно, но по-хозяйски раздвинул их и встал за креслом режиссера.
— Приготовились!.. Мотор! — скомандовал Андрей.
— Есть мотор! — ответил стоявший рядом с операторской тележкой звукооператор в наушниках и с магнитофоном на плече и выдвинул к лицам актеров длинную штангу с микрофоном в мохнатом чехле.
— Камера!
— Есть камера! — глухо откликнулся оператор.
— Эпизод семьдесят семь! Сцена одиннадцать, дубль первый! — скороговоркой, но отчетливо произнес ассистент, и перед лицами актеров щелкнула черная хлопушка с названием фильма и написанными мелом цифрами.
— Начали! — тихо произнес Андрей и прикусил нижнюю губу.
— Прости меня, Ола! — прошептал Кристиан и поцеловал, едва касаясь губами, мертвую девушку.
— Хлопнула дверь, шаги! Вздрогни и посмотри чуть влево, — помогая актеру войти в атмосферу эпизода, подсказал режиссер.
Отстранившись от убитой Олы, Декарт стер слезы и хотел было засунуть револьвер в кобуру под мышкой, но вдруг вздрогнул, прислушался и посмотрел влево от себя.
— Все, Декарт! Пришло время умирать! — крикнул режиссер и обернулся, словно так же, как и герой фильма захотел увидеть противника, но его взгляд остановился на пожарнике.
Бориса неприятно поразил этот мимолетный взгляд из-под темных очков, блеснувший желтым огнем.
«О-ы-й, какая мерзость!» — поморщился он, но в этот момент скэвенджер вскочил на ноги, содрал с себя пальто, накрыл им «убитую» девушку, и попятился к металлической лестнице, держа обеими руками револьвер.
Наташа, накрытая тяжелым волглым пальто, продолжала неподвижно лежать на скамейке, несмотря на то, что операторская тележка отъехала в сторону, а объектив камеры теперь следил за отчаянными попытками Декарта взобраться на укрепленную на уровне человеческого роста лестницу. Воротник пальто закрывал ее «окровавленный» рот и подрагивающие от сдерживаемого дыхания крылья носа, а широко раскрытые, словно остекленевшие глаза смотрели прямо и чуть вверх перед собой, и пожарнику показалось, что она смотрит на него.
«Красивая сучка! Интересно, как она в постели?!» — с вожделением подумал он и вдруг почувствовал, как в его раскрытую руку входит узкая, чуть влажная ладонь.
41
Изумленный Борис обернулся: в бледных отсветах лежащей глубоко внизу сцены он, как на проявляющейся фотографии, увидел ее пепельно-серебристые волосы, рассыпанные по обнаженным черным платьем плечам, выпуклые зеленые глаза и пухлый рот, очерченный яркой помадой.
— Что ты хочешь? — испуганно улыбаясь, спросила она.
— Я?! Я хочу тебя! — задыхаясь, прорычал Борис, притянул к ее себе, обхватив обеими руками тонкое тело, и впился, не давая Наташе опомниться, в ее раскрывшиеся на полуслове губы.
Одержимый безумным желанием, пожарник тискал, гнул ослабевшее от бешеного напора хрупкое тело актрисы, словно стремился сломать его.
Долгий яростный поцелуй, похожий на хватку двух животных, на погруженной в пугающую механическую темноту штанкетных подъемов и железных громад софитов третьей галерее театра закончился восторженным рыком Бориса: «Моя!» — и он потащил парализованную поцелуем жертву по дощатому настилу в темный угол, где у кирпичной стены под красным ящиком пожарного крана были свалены старые бархатные кулисы.
Продолжая восторженно шептать: «Моя! моя!..» — Борис завалил Наташу на пыльную груду кулис, оборвал тонкие бретельки платья и жадно набросился на маленькие торчащие груди.
— Не надо, больно! — прохрипела актриса, раздавленная неистовством неуклюжего, обрюзгшего тела пожарника и закрыла померкшие глаза.
— Молчи, дура! — Борис закрыл ладонью ее рот, задрал платье, обнажив неприкрытую черными чулками шелковистую плоть бедер, но вдруг, охнув, поднялся над потерявшей сознание Наташей, и, влекомый невидимой силой, перелетел через перила.
Короткий безмолвный полет закончился ухнувшим и раскатившимся под сводами театра выстрелом.
42
— Стоп! Снято!
Режиссер поднялся с кресла, подошел и сел рядом с актрисой, которая с отвращением сбрасывала в таз куски мяса.
— Андрей, — тихо обратилась она к режиссеру, кивком показывая на испуганно озирающегося пожарника. — Убери этого человека.
— Почему на площадке посторонние?! — будто услышав просьбу партнерши, крикнул спускающийся по лестнице Олег.
— Не беспокойтесь, все в порядке, — устало вздохнул Андрей, беря актера за руку. — Наташа, ты на сегодня свободна, а с Олегом у нас еще один эпизод.
— Тебя подождать? — останавливаясь в дверях, робко спросила она.
— Нет! — отрезал Олег и повернулся к режиссеру. — Что здесь делает этот человек?
— Успокойся, ради Бога! Это наш помощник, он спасает нас от огня, но в следующий раз он встанет подальше. Не правда ли, Огюст? Ох, извините, совсем заработался! — мимоходом бросил Андрей и увел актера со сцены.
«Издевается, гад! А этот актеришка тоже хорош, в театре без году неделя, а гонора!..» — разозлился Борис и открыл глаза: видение исчезло.
43
Он встал с пола, посмотрел, гримасничая, на опустевшую сцену и, с отвращением плюнув в зрительный зал, направился к запасному выходу.
В фойе второго этажа было тихо и пустынно.
— Непорядок, — вслух произнес пожарник и не спеша подошел к двери заведующего художественно-постановочной частью.
«Однако какое скудное воображение у наших режиссеров!» — подумал он и нажал черную клавишу выключателя в маленькой нише возле двери.
44
— Я слышал от Олы, что ты нежный мужчина, — гремел под колосниками издевательский голос Джестера. — А ты стреляешь в безоружного противника. Некрасиво, Декарт!
Измотанный бесконечной гонкой по заброшенному театру, неотступно преследующим его ужасом и скребущей горло духотой, Кристиан Декарт прислонился к стене, но тут же отпрянул, обожженный ее холодом, ноги покосились, и, повалившись на груду изъеденных молью бархатных кулис, он беззвучно зарыдал.
Джестер, которого изначально звали Кернел и которого переименовали после того, как в первую секунду обретенного сознания он неудачно подшутил над своим создателем, едва не сломав тому руку, — Джестер оказался достойным противником, самым хитрым и смышленым андрогеном из всех, с кем приходилось сталкиваться Кристиану за двадцатилетнюю, почти безупречную службу муниципальным скэвенджером, и теперь он чувствовал, что попал в мышеловку и превратился из охотника в жертву.
Заунывный свист, больше похожий на вой, прозвучавший где-то совсем рядом сбросил его с прелой кучи, он огляделся и, убедившись в отсутствии видимой опасности, отер рукавом потное лицо, а затем на цыпочках двинулся в угол галереи к двери, ведущей на крышу.
Но не успел он сделать и двух шагов, как был сметен тугой волной воздуха: Джестер с необыкновенной скоростью развернул круговую панораму, и, опрокинутый на пол, скэвенджер оказался в полной темноте, лишь бледные ломкие лучики пробивались сквозь проеденные молью дыры.
— Все, Декарт, пора! — послышался заглушенный тканью выкрик бродившего по сцене андрогена. — Ты будешь рад нашей встрече. Считаю до трех. Раз!..
Привыкнув к темноте, Кристиан засунул револьвер в кобуру под мышкой, цепляясь за сетку ограждения штанкетного подъема, поднялся и прислушался, пытаясь предугадать действия своего противника и место, откуда тот может появиться.
— Два! — прокричал Джестер, и, судя по эху, он все еще был на сцене.
Декарт понимал, что единственный способ спастись — это действовать на опережение, но для этого необходимо просчитать развитие ситуации хотя бы на ход вперед.
«Спускаться на сцену бессмысленно, он перекрыл все выходы. Следовательно, путь один — наверх, но так думает и он. Стоп! Занавес-то не закрыт! Выскочив в зрительный зал, я смогу через фойе пробраться к парадному подъезду... Вниз! Этот костолом ни за что не догадается!»
Воодушевленный так быстро найденным выходом из, казалось бы, безнадежного положения скэвенджер осторожно потянул на себя сетчатые створки ограждения штанкетных подъемов, они завибрировали, но не поддались.
Озадаченный внезапным препятствием Кристиан обернулся — никого, и тут его рука, бесцельно бродившая по сетке, наткнулась на петли створок, скрученных проволокой.
Он быстро расплел слипшуюся косичку, но в спешке распорол острым концом проволоки указательный палец.
Слизав кровь, Декарт встряхнулся, еще раз обернулся и, закусив губу, раскрыл створки.
— Три! Кто не спрятался, я не виноват!
Из пяти канатов, которые поочередно осторожно подергал Кристиан, три были закреплены где-то внизу, четвертый стоял внизу с перегруженным калкашом и лишь пятый свободно двигался по своим направляющим.
Медленно перебирая канат, оставляя на нем кровавые следы (кровь продолжала сочиться из разодранного пальца), скэвенджер опустил свободный калкаш на уровень пола галереи, встал одной ногой на подставку для грузов и уже мысленно попрощался с Джестером, как вдруг соседний подъем с визгливым скрежетом стремительно пошел вверх…
И через мгновение Кристиан оказался лицом к лицу с противником, который, сбросив черный кожаный плащ, предстал перед ним во всей красе своего смоделированного в лаборатории, мускулистого тела, затянутого в черный комбинезон без рукавов.
— Я же предупреждал, Декарт: «Кто не спрятался, я не виноват!» — с застывшей на лице улыбкой сказал Джестер, схватил его за плечи и в грохоте разъезжающихся калкашей легким толчком опрокинул на пол. — Да, в сообразительности тебе не откажешь.
Упавший Декарт отполз в сторону, неотрывно следя за противником, закрывающим сетчатые створки, и, перебирая руками по доскам ограждения, попытался встать.
— Ай-ай! Ты так хотел со мной встретиться, а теперь убегаешь. Нехорошо, ой, как нехорошо! Откуда такая прыть? А?
Джестер подошел к Кристиану и, склонившись, пристально посмотрел в его испуганные глаза, а затем аккуратно, почти нежно просунул руку в петлю галстука, поднял его и прислонил к холодной трубе перил.
Грязные струйки пота одна за другой катились по лбу скэвенджера, оставляя на нем светлые полосы и разъедая беспрерывно моргающие глаза.
— Мне стыдно за тебя! Скэвенджер с двадцатилетним стажем, а обделался, как мальчишка. Утрись!
Словно расстроенный таким поворотом событий, Джестер налепил ему на лицо свой мятый носовой платок и отвернулся, раздумывая над тем, что же предпринять дальше: игра перестала казаться ему увлекательной.
Скомкав платок, Декарт промокнул, как тампоном, лоб и глаза, вытер вспенившуюся слюну вокруг рта и, перекинув платок в левую руку, потянулся правой рукой к кобуре под мышкой.
— Ты потрясающе силен, мне за тобой не угнаться, — громко сказал Кристиан и натужно кашлянул, стремясь заглушить щелчок предохранителя револьвера.
— Да, боевая модель, — согласился Джестер и, мгновенно развернувшись, нанес короткий резкий удар в челюсть Декарту. — А вот этого не надо, дорогой друг! Меня не обманешь.
Скэвенджер грохнулся на пол, боком перевернулся через голову, но в этом неуклюжем кувырке сумел все же вытащить револьвер и, больно ударившись спиной о стену, выстрелил.
Крупнокалиберная пуля, чиркнув по голому плечу андрогена, угодила в крайнее крепление круговой бархатной панорамы, и, словно подчиняясь какому-то закону, все остальные крепления — ветхие и гнилые — оборвались.
Громадное полотнище рухнуло вниз, обнажая сценическую коробку.
Ударом ноги Джестер выбил у лежащего Декарта револьвер, который, прокатившись по доскам настила, юркнул в щель и полетел вниз.
— Ты мне надоел! — Андроген обеими руками схватил его за талию и, подняв над головой, бросил через ограждение.
Отчаянный крик скэвенджера потонул в эхе самопроизвольного выстрела, упавшего на сцену револьвера.
Прозвенев по фермам последнего софита, пуля рикошетом снесла Джестеру правое ухо.
Зажав рану ладонью, он перегнулся через перила галереи и посмотрел вниз: нет, Декарт не упал и не разбился, он чудом зацепился рукой за прожектор и отчаянно барахтался в воздухе, силясь подняться на софит.
— Однако ты живуч, но тебе повезло в последний раз! — крикнул Джестер и, вдруг захрипев, пошатнулся, но успел опереться правой рукой на стену, и все же силы оставили его: медленно, размазывая по стене кровь, он осел на колени и ничком грохнулся на настил.
Несколько секунд скэвенджер, чудом спасшийся от гибели, висел над сценой и, не открывая глаз, вслушивался в воцарившуюся тишину, изредка нарушаемую едва слышным бульканьем.
«Пора выбираться», — подумал он, подтянулся, забросил ноги на софит, просунув ступни в узкие щели несущей конструкции, а затем, поочередно перехватывая руками ребра жесткости, добрался до свободного от прожекторов пролета и, облегченно вздохнув, сел.
Он не стремился увидеть свою жертву, и не потому, что был уверен в смерти андрогена, а потому, что это было ему безразлично, но, повинуясь внутреннему голосу профессиональной привычки, Декарт встал и, держась за трос, посмотрел на галерею.
Истекающий кровью, залившей половину лица и комбинезон, Джестер сидел, привалившись к стене, и лишь вялое сплевывание крови говорило о том, что жизнь в нем еще теплилась.
— Мне жаль, что так получилось. Прости, — просипел скэвенджер, обращаясь то ли к себе, то ли к поверженному андрогену. — Пожалуй, ты прав, мне пора на пенсию.
Ничего не ответив, Джестер уронил голову на грудь.
— Вот и все, — пробормотал Кристиан.
Дойдя до конца софита, он сел на последнюю перекладину и прикрыл глаза, собираясь с силами для последнего прыжка.
Ощутив легкий толчок и мягкое покачивание, Декарт вышел из сладкого оцепенения и обернулся.
— Мы не закончили, Декарт! — прохрипел Джестер, который, едва передвигая ноги, приближался к нему с противоположного конца софита. — Все, пришло время умирать!
Ошеломленный неожиданным воскрешением андрогена, Декарт соскользнул с перекладины, но успел схватиться за нее рукой.
— Жить в страхе, значит, и быть рабом, — задыхаясь, сказал присевший на корточки Джестер, наблюдая за тщетными усилиями скэвенджера подтянуться.
Онемевшие пальцы Декарта не выдержали и отпустили перекладину... но андроген схватил его за руку и, держа на весу, тихо проговорил, сглатывая кровь:
— Ты должен понять, Декарт, что вы не Боги и не имеете права создавать себе подобных, заранее обрекая их на смерть. Смерть неизбежна только для вас, потому что у вас бессмертна душа. Все, пришло время умирать.
Тараща глаза, Кристиан смотрел, как медленно склонилась на бок белая, залитая кровью голова Джестера, как замерло его дыхание... однако он не видел самого главного, как один за другим разжались пальцы держащей его руки.
45
Побелевшие от напряжения пальцы один за другим отпали от его запястья, и, понимая, что падает на сцену, Декарт вскрикнул, перевернулся в воздухе, раскинул руки и полетел в темную бездну зрительного зала, встретившую его ухающим эхом и полным злорадства взглядом пожарника, сидевшего в шестом ряду...
46
Огюст Декарт не спеша поднялся по длинной мраморной лестнице, освещенной желто-голубым огнем, полыхающим в шести открытых чашах, и остановился на верхней квадратной площадке, переходившей в высокий темный коридор, кашлянул в руку, огляделся, и вдруг, втянув голову в плечи, на цыпочках пошел по мягкому ковру коридора.
У высоченной белой двери, украшенной позолоченными резными узорами, он замер, еще раз воровато огляделся и нагнулся к замочной скважине.
Его учащенное влажное дыхание ложилось мутными пятнами на бронзовую плату дверного замка, а глаз, блуждая, изучал сумрак невидимого пространства комнаты.
Наконец Огюст выпрямился, приосанился и, мягко нажав ручку, боком юркнул в узкую щель.
Внезапно на балюстраде лестницы появился Мартин Грюн в черном атласном халате на малиновой подкладке.
Он подошел к двери, за которой исчез Декарт, и прислушался к происходящему в комнате, затем достал из кармана розовый листок бумаги, пробежал по нему взглядом и с мукой, исказившей его бледное лицо, скомкав, бросил на лестницу, обхватил голову руками, словно спасаясь от лавины разрывающих его звуков, и скрылся за поворотом коридора.
47
Будто таинственный галеон, огромная кровать под бархатным малиновым балдахином, расшитым золотом, покачивалась в вибрирующем воздухе большой белой спальни, прорезанной лунным светом, стекающим сквозь неплотно задернутые тяжелые гардины с выпуклыми сиреневыми розами по золотисто-кремовому полю.
Бесшумно ступая по блестящему паркету, Огюст Декарт подошел к кровати и распахнул волнами спадающие занавески.
На кровати, разметав по атласным подушкам длинные иссиня-черные волосы, спала молодая красивая женщина.
Огюст присел на кровать и с наслаждением, будоражащим воображение, стал разглядывать ее покатый, словно вылепленный из слоновой кости, лоб, тонкий, четко очерченный нос, трепещущие от невесомого дыхания ноздри, легкий пушок на верхней губе, алый влажный рот, маленький выпуклый подбородок, высокую грудь, вздымающуюся под белым батистом ночной рубашки с глубоким вырезом, и изящные руки с длинными прозрачными пальцами.
— Хороша, черт меня побери! — прошептал он и, снедаемый разгорающимся вожделением, придвинулся к спящей красавице.
— Ты пришел, милый? — дрогнули пушистые ресницы женщины, и, не дожидаясь ответа, она нежно прошептала: — Поцелуй меня.
Перекатившись по мягкой перине, Огюст, как приготовившаяся к смертельному укусу змея, навис над беззащитной женщиной, вдыхая благоухающее тепло, и, опьяненный страстью, впился в ее губы.
Мартин Грюн, наблюдавший за этой сценой из потайной комнаты, скрытой большим гобеленом, упал в кресло и, ударившись затылком о спинку, потерял сознание.
Почувствовав грубый натиск рук, неприятный горьковатый привкус табака на губах и колющее трение жесткой щеточки усов, женщина изогнулась дугой и стала яростно колотить пытающегося подмять ее Декарта.
Его волосатые руки с короткими бескостными пальцами шарили по мечущемуся телу женщины, мяли, тискали его, рвали батист ночной рубашки...
Вдруг маленький кулачок женщины разжался, взлетев над переплетенными телами, словно выбрасывая флаг капитуляции, и с неожиданной силой врезался в толстую шею насильника.
С коротким, похожим на звериный, рыком Огюст отвалился от своей жертвы и упал на смятые подушки.
— Грязное животное! Вонючие губы! Липкие руки! Мразь! — сев, выкрикивала женщина, запутавшись в своих волосах. — Мартин! На помощь!
— Успокойся, Барбара, — потирая шею, ухмыльнулся Декарт. — Твоего любимого Грюна дома нет, а слуги тебя не услышат! Ты — моя, так что не надо делать глупостей!
— Никогда!
Красавица рванулась к краю кровати, но он поймал ее руку и попытался притянуть к себе, но она вывернулась, и тогда он резким движением разорвал на ней рубашку.
Понимая безнадежность положения, Барбара принялась наотмашь хлестать его по щекам, вскрикивая «И-эх!» при каждом новом ударе.
Явно не ожидавший такого отпора, Декарт рассвирепел.
В его руке блеснул четырехгранный кинжал, который он со всей силой неутоленной страсти вогнал под левую грудь Барбары.
Ее занесенная для очередного удара рука безжизненно упала, и, рассыпав волосы по подушкам, Барбара утонула в мягкой перине.
Декарт спокойно накрыл одеялом растерзанное тело убитой, неуклюже сполз с кровати, пригладил взлохмаченные волосы и, не оглядываясь, вышел из спальни, бесшумно спустился по лестнице и растворился в низком проеме двери для слуг.
48
Когда Мартин Грюн пришел в себя и, осторожно ощупывая раскалывающийся от боли затылок, прислушался, его окутала леденящая душу тишина.
Подойдя к круглому столику, он взял заранее приготовленный кинжал, отогнул нижний край гобелена, на котором была изображена картина охоты благородного рыцаря на гордого изюбря, окруженного сворой разъяренных собак, и пролез сквозь узкую щель в спальню.
«Убью ее! — думал Грюн, направляясь к кровати. — Убью без сожаленья! За ложь, за коварство, которыми она меня опутала!»
«Но что это?! Боже мой! Почему у нее открыты глаза?!»
Страшная догадка мелькнула в его голове, но он в ужасе отбросил ее, и, взобравшись на кровать, откинул одеяло.
В обнаженной груди Барбары торчала витая рукоятка кинжала с головкой кобры.
— Нет! — вскрикнул Грюн и выбежал из спальни.
На лестнице он споткнулся и кубарем полетел вниз.
На последней ступеньке он ударился затылком о ее кромку и распластался по малиновой бархатной подкладке распахнувшегося халата, продолжая судорожно сжимать кинжал.
49
Сверкнула ослепительная молния скрестившихся взглядов, превратившаяся в огненный шар, который, с тоскливым стоном описав спираль, растворился в колосниках.
— А-а-а! — закричал Олег, повиснув в полуметре от сцены на страховочном тросе. — Снимите меня отсюда!
— Стоп! Снято! Съемка закончена! Всем спасибо! — раскидывал привычные фразы режиссер, стоя вместе с оператором на спускающемся третьем софите.
Два ассистента подбежали к кружившемуся на тросе актеру, остановили его и расстегнули карабин троса на широком кожаном поясе, спрятанном под одеждой.
— Как полет? — спросил Андрей встающего с колен Олегу и тихо добавил: — Надеюсь, ты все понял?!
— Я все понял! — Он метнул разъяренный взгляд в зрительный зал, но там никого не было. — Ты на машине?
— Да.
— Одолжи до завтра.
— Что-то случилось?
— Да так, предчувствие...
— Хорошее, надеюсь? — прищурился Андрей и бросил актеру ключи с брелком испанского чемпионата мира по футболу.
— Может быть! — крикнул Олег, выбегая со сцены.
— Предчувствия, предчувствия... — пробормотал режиссер и, грустно улыбнувшись, посмотрел ему вслед.
50
Ночь властвовала над городом — ночь седая и промозглая, в грязных лохмотьях низких облаков, безмолвно пролетающих над скрюченными крышами.
Начало марта было гадким...
И лишь в ночной мгле, когда мороз высыпал шершавой изморозью на стенах домов и сковывал уродливым орнаментом тротуары, в хрупком колком воздухе, замершем в беспокойной дремоте, как в пустом пространстве сцены появлялись белые бабочки больших узорчатых снежинок, которые, кружась в таинственном танце, спускались на озябшую землю, чтобы утром сойтись с вечностью под безжалостными башмаками и колесами машин.
Олег сидел в машине, облокотившись на руль, и смотрел на этот мистический танец нежно шуршащих снежинок, которые ложились на забрызганное грязью лобовое стекло, растушевывая его опустошенное лицо.
Он вдруг почувствовал, что смертельно устал, а этот длинный съемочный день совсем доконал его.
«У меня больше нет сил! — Эта единственная мысль лениво металась в его выхолощенной голове. — Ладно, все это ерунда. Просто надо выспаться».
Олег вышел из машины, закрыл дверь, на всякий случай подергал ручки других дверей и, чуть покачиваясь, направился к подъезду своего временного пристанища.
51
Войдя в темную мастерскую, он, не включая свет, подошел к раскрытому окну, достал из деревянного ящика, заменявшего ему холодильник, початую бутылку красного вина, налил полстакана и, не раздеваясь, прилег на лежак.
— Твое здоровье, Барбара, — тихо сказал он, чокнулся о раму картины под фотографией красивой черноволосой девушки, отпил небольшой глоток и посмотрел в окно: мимо, рассекая стоном снежное кружево, пролетел огненный шар...
Вдруг за пустым мольбертом, стоящим в углу, неизвестно кем развернутое полотнище коричневой бумаги с оглушающим зыбкую тишину хрустом свалилось на пол, и перед изумленным, но не успевшим испугаться Олегом возник белый бесформенный силуэт.
Поставив стакан с недопитым вином на стол, он, нервно поводя плечами, подошел к большому белому пакету, на котором был косо приколот булавкой желтый листок с корявым росчерком «Подарок Афродиты».
Осторожно протянув руку к верхушке пакета, Олег дернул малиновую ленточку...
Пакет раскрылся и плавно сполз на пол.
Перед ним, обволакивая его сиянием искрящихся любовью глаз, сидела Барбара.
— Хай! Это я — Варьюшка.
© Фёдор Ландрин. Смерть в театре. Киноповесть. 1992.
© Б.Н.Горбунов. Правообладатель. 2000.
| 
