|
I акт
«ТОВАРИЩ ХЛЕСТАКОВ»
фарс
Сцена представляет собой беспредельное пространство, заполненное кубофутуристическим хаосом. На заднем плане тянутся ввысь символическая каланча и две огромные трубы, залитые чахлым светом.
Эту панораму пересекает широкий плакат, повешенный наискось: «ПРОЧЬ БЕЗДЕЛЬЕ – СЛАВА ТРУДУ!»
Слева, почти на авансцене, в старой золоченой раме стоит кубистическая интерпретация картины Васнецова «Три богатыря», рядом с картиной стоит кресло в стиле «ампир».
Справа, опять же почти на авансцене, расположился большой письменный стол с непременными настольной лампой и графином, окруженными вереницей граненых стаканов…
Остальные предметы действа будут появляться по мере необходимости.
В глубине сцены, в свете чахлых прожекторов, шарахаясь от футуристических конструкций и пытаясь выбраться из этого хаоса, мечется человек с коробкой пороха.
И вдруг в нарастающей электронной какофонии раздается оглушительный взрыв…
Меркнет свет, слышится удаляющийся истошный крик, громкие звуки каких-то падений…
Свет медленно возвращается.
Над сценой зависает «летающая тарелка», из нее струится дым…
На сцене три распластанных тела: двое мужчин и одна женщина. Они, кряхтя и охая, поднимаются, потирая ушибы.
Плотный мужчина во фраке с хризантемой в петлице встает первым и долго разыскивает на сцене упавший при падении цилиндр; высокий с бородой и усами недоуменно вертит головой по сторонам, он одет в полушубок, лисий малахай, под полушубком иногда мелькает мундир, на нем яловые сапоги; женщина ослепительной, но вульгарной красоты, наоборот полуобнажена огромным декольте, руки ее затянуты в длинные черные перчатки, в общем, ей есть чем привлечь к себе внимание мужчин…
Это – Свистунов, Держиморда и Люлю.
Свистунов. Господи, куда это мы прилетели?!
Люлю. Не знаю, противный... Это не важно. И вообще, вы мне надоели! Шляемся по вселенной, а стоящих мужиков нигде нет!
Держиморда. Тебе лишь бы развлекаться! А ну, сядь и не разгуливай! Опять на подвиги потянуло, старая фря?! Где же мы все-таки? (Читает лозунг). Тебе что-нибудь это говорит?
Свистунов. Нет. Погоди. Погоди… (Скрывается за картиной). Так я и думал! Когда мы падали, силуэт этого дома показался мне знакомым! Это замок Темиринды! Но судя по всему, уже бывший…
Люлю. Так мы на родине?! Очень интересно! Я вас проздравляю, мои дорогие чудовища! Привиденьеце ты моё, ненаглядное!.. Только один пошленький поцелуйчик.
Держиморда (уворачиваясь от Люлю). Опять, ненасытная?!
Свистунов. Внимание! Кто-то идет! Исчезаем!
Привидения прячутся за картину.
«Летающая тарелка» поднимается вверх.
Из глубины сцены появляются товарищ Возлюбленный, со всех сторон окруженный сопровождающими лицами.
Это Усугубов Михал Кузьмич, Скисилев Арест Павлович, Бумайземан Ньютон Исаакович и Культурригер Антихрист Василискович.
Потом появляется и Изабелла Дмитриевна.
Скисилев на ходу снимает белый балахон.
Культурригер. Легко сказать, а призрак такая вещь, что душу леденит.
Усугубов. Стыдно, товарищ Культурригер! Стыдно и глупо верить в привидения! Да, если бы мне в руки попался призрак, уж я бы ему…
Возлюбленный. Чудес на свете нет, а гением творения является человек. Материалистам призрак нипочем! Тем более нам, марксистам.
Бумайземан. Все может быть. На свете много непостижимого и загадочного.
Усугубов. Это хорошо…. Простите. Но какой товарищ Культурригер материалист, ежели он привидения убоялся? Какой же он марксист, товарищи?
Все рассаживаются вокруг стола.
Скисилев. Вел себя недостойно материалиста и Ньютон Исаакович Бумайземан, каковой при виде призрака выпрыгнул в окно, а еще ответственный работник! А товарищ Культурригер ноги целовал мне от ужаса, у меня все прописано.
Возлюбленный (встает). Все это так, товарищи! Но есть ли привидения, нет ли привидений, наука пока об этом умалчивает. Однако я пригласил вас, товарищи, с тем, чтобы сообщить вам пренеприятное известие: к нам едет ревизор!
Усугубов. Как ревизор?!
Скисилев. Как ревизор?!
Возлюбленный. Ревизор из Центра, инкогнито. Да еще и с секретным предписанием.
Усугубов. Вот те на!
Бумайземан. Вот не было заботы, так подай! Когда в эпоху военного коммунизма НЭП вводили, я не протестовал: НЭП так НЭП. Там видней. Но, между прочим, при введении НЭПа сердце у меня отчаянно сжималось, я как бы предчувствовал некоторые резкие перемены!.. И действительно, при военном коммунизме куда как было свободнее в отношении культуры и цивилизации…
Возлюбленный (прерывает). Я как будто предчувствовал: сегодня мне ночью снился необыкновенный сон…
Возлюбленный выходит из-за стола и садится в кресло у картины.
Сцена медленно погружается в темноту, высвечивается только захрапевший Возлюбленный.
Тишину его сна неожиданно разрывает сильный и нетерпеливый стук.
Возлюбленный (подскакивает). Наверное, пришли с поздравлениями! Взъерошить волосы, в руки «интернационал». Все, как по форме… все, как подобает стоящему на советской платформе.
Из-за картины привидения: Свистунов, Держиморда в мундире и Люлю в черной вуалетке и бриллиантовом колье.
Свистунов. Здрасьте, Егорий Сергеевич. Услышал Господь молитвы наши! Живет единая неделимая, сохранились наши прибыли.
Возлюбленный. Что такое? В чем дело?
Держиморда. Вчера господин Керенский в Москву на аэроплане прибыли. Открыли биржечку, открыли дорогую. Магазины настежь. Прилавки полны. Все торгуют. Уже открыли ресторан «Бешеная волна».
Возлюбленный. Ну?!
Свистунов. Частная собственность – во! Всё возвращено!
Люлю берет Возлюбленного за плечи и мягко усаживает обратно в кресло, а сама садится на подлокотник.
Люлю. Генералы ходят – лампасы на штанах!
Возлюбленный. Ах!
Свистунов. Керенский или Милюков – одно из двух.
Люлю. Больше не придется бежать ни в Константинополь, ни в Китай!
Возлюбленный. Господи! Какая сладость в этих звуках!.. В этом всеобщем, равном, тайном… Это ласкает ухо! Теперь все узнают, какой я демократ!
Люлю смачно целует в губы Возлюбленного. После первого поцелуя, он заваливает хохочущую Люлю в кресло, и они сливаются в глубоком поцелуе…
Но меркнет свет, воет сирена, с башни рыскает прожектор, громоподобный голос вещает:
«А вот я вам равный, я вам всеобщий!.. Не сметь садится на шею верховной власти!.. Кто там пел про демократию?!»
Вспыхивает яркий свет. Возлюбленный на прежнем месте, у стола, а в кресле расположилась его жена.
Возлюбленная. Сколько раз говорила: не спи на левом боку – тогда и храпеть не будешь.
Возлюбленный. Милочка, но что же тут такого? Храпел даже Игорь Северянин!
На сцене появляется Галерейский Евстафий Пуделевич.
Галерейский. Объясните, товарищи, что? Какой чиновник едет?
Возлюбленный. А вы разве не слышали?
Галерейский. Слышал от Ягуара Петровича Нежного. Он только был у меня.
Возлюбленный. Ну, что? Как вы думаете об этом?
Галерейский. Я думаю, Егорий Сергеевич, что здесь тонкая и больше политическая причина. Это вот что: Россия… да… хочет вести войну, и министерия-то, вот видите, и подослала чиновника, чтобы узнать, не ли где измены.
Возлюбленный. Эк, куда хватили! Еще и умный человек. В уездном городе измена! Что он, пограничный, что ли? Да отсюда, хоть три года скачи, ни до какого государства не доедешь.
Бумайземан. Товарищи, чем нам самим об этих отдаленных материях рассуждать, давайте позвоним, например, какому-нибудь авторитетному товарищу и спросим, как он про этот международный вопрос думает. Только и всего.
Скисилев. Может, еще прикажете запросить об этом председателя народных комиссаров?
Бумайземан. Отчего же? Вызовем. Например, Кремль. Попросим какого-нибудь авторитетного товарища. И поговорим.
Усугубов (с иронией). Вызовем к аппарату товарища председателя и спросим. Только и делов!
Галерейский. В этом нет ничего особенного.
Усугубов. Нет. Не надо.
Галерейский. Конечно, этим звонком мы можем ему помешать, но все-таки поговорить интересно…
Бумайземан. Я сейчас вызову… (Поднимает трубку телефона). Будьте любезны – Кремль. Будьте любезны, попросите к аппарату товарища председателя. Что? Чего сказать? (К собравшимся). Спрашивают, по какому делу?.. Да говорите же, черт возьми!
Возлюбленный подскакивает на месте, выхватывает из рук Бумайземана трубку и бросает на рычаг.
Возлюбленный. Зарезали меня, подлецы! Я не позволю в моей квартире с вождями разговаривать!
Двери зрительного зала с грохотом распахиваются, и в проход падает старушка, хотя трудно сказать: старушка это или нет. Он или она напоминает наполеоновского солдата, отступавшего из Москвы.
Хлестаков. А, чертова голова! Узел-то не клади гражданам на колени. Да обожди, я сейчас тебе помогу… Клади временно на головы. Фу ты, я говорю, дьявол какой!
В разговор вступают возмущенные зрители.
1-й зритель. Это ж, форменное нарушение уголовного кодекса труда! Нарушение нормы в отношении старослужащего человека!
Хлестаков. Ты чего болтаешь, куриная твоя башка?! У нас полная девальвация…
Зрительница. Нет, пора его одернуть, если он так зарвался, кричит и командует будто прислугой! Где это возможно одной старухе столько узлов тащить?
2-й зритель. Это же форменная гримаса НЭПа!
3-й зритель. Эво, какое чучело! Поглядите, как подлец нарядился, как ему не стыдно, навернул на себя три километра материи…
Хлестаков. Товарищи, довольно стыдно такие слова произносить…
Скисилев. Это эксплуатация переростка! Нельзя же так кричать и командовать на глазах у публики. Это унижает ейное старушечье достоинство.
Бумайземан. Это невозможно допущать такие действия!
Усугубов. Это издевательство над свободной личностью!
Возлюбленный. Да уж. Форменная гримаса НЭПа! Товарищ, извините, не знаю, как вас там… Надо прекратить это!..
Хлестаков. Позвольте! Позвольте, никакой гримасы нету! Может, это я с моим папашей куда по делу иду. Довольно оскорбительно слушать подобные слова в нарушении уголовного кодекса тру…
В зал врываются запыхавшиеся товарищи Нежный и Милый, наперегонки устремляясь к сцене.
Нежный. Чрезвычайное происшествие!
Милый. Неожиданное известие!
Все. Что такое?
Милый. Непредвиденное дело: приходим мы в гостиницу…
Нежный (перебивая). Проходим мы с Петром Ягуаровичем в гостиницу…
Милый. Э, позвольте, Ягуар Петрович, я расскажу.
Нежный. Позвольте, позвольте, все по порядку, не перебивайте, Петр Ягуарович… Так вот, выхожу я из кооператива «Щи да каша радость наша», ну, знаете, бывшая ресторация купца Епишкина, ну, возле…
Милый. Возле будки, где продаются пироги…
Нежный. Возле будки, где продаются пироги, да встретившись с Петром Ягуаровичем, заходим в гостиницу…. А!.. Иэпп! Боже ты мой! (Падает со стула).
Все оборачиваются и смотрят на Хлестакова, сидящего в кресле.
Милый. Это он! Он же, я вам говорю!
Возлюбленный (вытянув руки по швам). Желаю здравствовать!
Хлестаков. Мое почтение, товарищи!
Возлюбленный. Извините, позвольте как…
Хлестаков. Хлестаков. Иван Александрович!
Усугубов. Что же вы сразу-то, Иван Александрович, дорогой?!
Все. Очень рады! Очень рады!
Присутствующие представляются.
Незаметно появляется жена Возлюбленного с дочкой Декретиной.
Возлюбленная. Пламенный привет образцовому мужу, отцу и зятю – товарищу Егорию Сергеевичу Возлюбленному! (Нестройные крики «Ура!») Под руководством Егория Сергеевича Возлюбленного вперед, к новым семейным достижениям! (Шепчет). Дитя с рапортом присылать? (Возлюбленный кивает).
Декретина. Всемерно борясь за овладение познаниями в размере пятого класса единой трудовой советской школы, я добилась нижеследующих показателей по нижеследующим предметам: русский письменный – хорошо, география – отлично, алгебра – хорошо. Выражаю твердую уверенность, что и впредь, под повседневным руководством нашего родного папы, при повседневном внимании и одобрении со стороны любимой мамы, я добьюсь еще лучших показателей в учебе, а также буду беспощадно бороться с остатками лени, неряшливости и шаловливости. Ура!
Возлюбленная. В овацию переходить?
Возлюбленный. Сейчас не надо.
Декретина. Ох, сколько народу! Я уже не буду со всеми за руку. Позвольте мне сделать общее «здрасьте».
Возлюбленный. Иван Александрович, осмелюсь представить семейство мое: жена – Изабелла Дмитриевна, дочь – Декретина.
Хлестаков. Как я счастлив, сударыня, что имею в своем роде удовольствие вас видеть.
Возлюбленный. Обед готов?
Возлюбленная. В данный момент обед готов на девяносто два процента. А восемь процентов недовыполнения нужно целиком отнести за счет котлет, каковые, в случае стопроцентной готовности, прежде чем нести их на стол могут оказаться пережаренными и тем самым потерять во вкусовых качествах и питательности.
Все переходят к столу.
Хлестаков. Что вы, товарищи, стоите? Пожалуйста, садитесь!
Усугубов. Чин такой, что еще можно и постоять.
Хлестаков. Без чинов, прошу садиться. (Все садятся). Я не люблю церемонии. Напротив, я даже стараюсь всегда проскользнуть незаметно. Но никак нельзя скрыться, никак нельзя! Только выйду куда-нибудь, уж и говорят: «Вон, говорят, Иван Александрович идет!» А однажды меня приняли даже за… Да меня уже везде знают!
Вдруг сцену накрывает электронная какофония, свет меркнет, по вмиг опустевшей сцене мечутся лучи прожекторов.
Сквозь хаос звуков прорывается крик Свистунова: «Падаем!»
Снова над сценой зависает «летающая тарелка».
Из-за картины выползает Свистунов, он встает и отряхивает колени.
В кресле сидит Иван Васильевич Грозный и пьет из кубка кофей.
Грозный. Псст, человек!
Свистунов. Чего изволите, ваше благородие?
Грозный. Меня кто-нибудь спрашивал?
Свистунов. Суворов дожидается, генерал. Потом Мамай заходил, хан, что ли…
Грозный. Скажи, пускай завтра приходят. Скажи, царь на пленуме в боярской думе.
Свистунов, кланяясь, удаляется.
На смену ему из-за картины появляется Люлю, садится на подлокотник кресла и обнимает Грозного.
Он целует ее, приговаривая: «Откудова ты ж прилетела, ласточка моя ясноглазая!»
Люлю. Не дури, папаш, дай-ка лучше кофею. (Пьет кофей). Смачно, папаш. Ух ты, бородуленька моя! Папаш, крепенький мой, ну, еще один пошленький такой поцелуйчик.
Грозный. Ух! (Поднимает трубку телефона). Барышня, дайте мне царевича Ивана. Спасибо. Ваня? Ты? Дуй ко мне! Живо!
Перед Иваном Грозным и Люлю появляется Иван Александрович Хлестаков в сопровождении Держиморды.
Хлестаков. Привет, папочка. (Люлю). Здрасьте! Я сейчас с индейским гостем сидел. Занятный такой индеец. Весь в перьях. Он мне подарил свои мокасины и четыре скальпа. Зовут его Монтигомо Ястребиный Коготь.
Грозный. А с татарским послом виделся?
Хлестаков. Это со стриженым? Будьте уверены.
Грозный. Татарин, он бритый.
Хлестаков. Стриженый.
Грозный. Не дерзи! Бритый!
Хлестаков. Стриженый!
Грозный. Да я тебя сопляка… Я тебя, сукинова сына… Я тебя расстрелять за это могу!
Грозный бьет Хлестакова по голове жезлом, тот падает.
Люлю. Папаш, я спать хочу. Один пошленький поцелуйчик и в спаленку, да? У-тю-тю, грозненький мой!
Свистунов. Опять эта распласталась, когда только успела. Надо сматываться! (Держиморде). Ты починил машину-то? Э-э, тоже хорош.
Свистунов и Держиморда хватают распластанного Хлестакова под руки и волокут к «летающей тарелке».
Меркнет свет, вновь возникает электронная какофония и снова слышится крик: «Падаем!»
Вспыхивает яркий свет: за столом сидят чиновники, на их головах парики цветов национальных флагов стран Европы.
Свистунов и Держиморда вытаскивают на авансцену трибуну, на которую восходит Возлюбленный – у него на голове красный парик и густые красные усы.
В глубине сцены, на небольшом постаменте стоит обнаженный по пояс мужчина, обвешанный гирями. Перед ним стоит плакат:
«УГНЕТЕН – ПРОЛЕТАРИАТ ЗАПЫДА – ЦИМВОЛ»
Возлюбленный. Международное положение, граждане, яснее ясного. Задерживаться на этом не приходится. Перейдем поэтому к текущему моменту дня, к выборам председателя заместо Костоломова Ивана, по кличке Леопольд. Этот паразит не может быть облечен всей полнотой государственной власти, а потому сменяется. Предлагается избрать человека заместо указанного, потому как спекулянтов нам не надобно, язви его душу, самогонщика, хоша он мне и родственник со стороне жене… В нашей пролетарской Европе вопрос об интеллигенции – вопрос довольно острый. Проблема кадров еще не разрешена в положительном смысле, поэтому предлагается выставить кандидатуру лиц.
Усугубов. Надоть передовых товарищев выбирать. Которые настоящие в полной мере… Которые, может, в разных делах поднаторели. Вот каких надоть. Кругом так выбирают.
Возлюбленный. Верно, тенденция правильная. Намечайте имена.
Скисилев. Разве Гладкого Ивана? Он – столичная штучка.
Бумайземан. Выходи, Ваня, говори обществу.
Хлестаков (выходя на трибуну). Говорить можно. Отчего не поговорить, когда я все знаю. Супротив вас я человек культурный. Главное, язык у меня хорошо подвешен – речи могу произносить. Нынче это не фунт дыма.!
Галерейский. Правильно, Ваня. Без языка человек что барин. Только язык выводит в люди.
Хлестаков. Вот именно. Только язык ведет к фортуне. Язык плюс знания. А надо знать: кодекс, статьи, декреты. Все это я знаю. Я, граждане, человек сознательный и ответственный. И при моей сознательности и ответственности удивляет меня, как другие товарищи совершенно не умеют пользоваться лозунгами. У нас лозунгами когда пользуются?
Бумайземан. Когда идет кампания. При какой-нибудь годовщине…
Хлестаков. Вот и все! А остальное время? Ничего подобного! А, между прочим, лозунг есть стимул, даже фактор, честное слово. Главное, однако, надо все увязать с общественностью, и тогда оно будет внедряться почем зря. Например: «Вхождению без доклада – мировая буржуазия только рада!» Почему вышел лозунг? Потому что увязано с общественностью. Помогаешь, дескать, контрреволюции. Или: «Все завоевания Октября, регистрируй у секретаря!» Что мы тут видим? А то видим, что всякое дело требует регистрации у секретаря. А какие у нас дела? Послереволюционные дела, послеоктябрьские. Стало быть, они и есть завоевания Октября. Что и требовалось доказать.
Нарастающую какофонию пытается перекрыть голос из зрительного зала: «Таких надо гнать под лозунгом: худая трава с поля вон!»
Свет гаснет. Раздается оглушительный храп.
Это храпит в кресле Хлестаков.
Вдруг раздается троекратное «Кукареку!» Хлестаков потягивается и протирает кулаками глаза.
К нему подходит Осип, он и был старухой.
Хлестаков. Ну что, видишь, дурак, как меня угощают и принимают!
Осип. Да, слава Богу! Только что, Иван Александрович?
Хлестаков. А что?
Осип. Уезжайте отсюда! Уже пора. Погуляли денек, ну и довольно.
Хлестаков. Ты думаешь?
Появляется Бумайземан. Осип уходит.
Бумайземан (нерешительно). Беда от этих запоев! Говорят, вот в Москве уже додумались лечить алкоголизм гипнозом. Вот бы нам захудалого гипнотизера. Я бы первым пошел лечиться.
Хлестаков (в позе гипнотизера). Давно пьете?
Бумайземан. С семи лет.
Хлестаков (кричит). Пьешь? Лакаешь? Водку сосешь? А вот я тебя, сукина сына! Ну, а если у меня еще раз налижешься – измерзавлю!
Бумайземан. Извиняюсь, больше не буду.
Хлестаков. То-то! Гоните 100 рублей, и поздравляю вас: вы вылечены! (Бумайземан уходит). Хороший человек. (Входит Скисилев). Что у вас, Арест Павлович. Прямо говорите, воруют, что ли?
Скисилев. Воровство у нас, конечно, есть… Но его как-то значительно меньше. Нынче, Иван Александрович, только дурак крадет, не понимая современности. А многие современность отлично понимают и уже осваивают новейшие течения.
Хлестаков. Ну что ж… Молодцом!
Скисилев. Кооперация… вообще, кооператив. Так сказать, открытый распределитель: естественно, много товаров. Экспортные утки лежат на окне, семга почему-то. Извиняюсь, туши, сыр. Это из еды. А вещей тоже много всего. Дамские чулки, гребенки и так далее. Все это в изобилии набросано и, так сказать, выигрышно лежит на витрине.
Хлестаков. Арест Павлович, вы на редкость отзывчивый и прямой человек, одобряю! Какие еще жалобы?
Скисилев. А вот товарищ Антихрист Культурригер мне подозрителен. И имя у него какое-то церковное. Не есть ли это равнение на узкие места? Не развязывают ли подобные вещи мелкобуржуазную стихию?
Хлестаков. Та-ак! Немедленно тиснете статью с разоблачением, под названием… «Мой ответ Антихристу», под псевдонимом, конечно. И не надо ничего бояться. (Скисилев уходит). Следующий!
Усугубов. Как в других городах проходит режим экономии, я, Иван Александрович, не знаю. За одну короткую зиму в одном только нашем учреждении семь сажен еловых дров сэкономлено. Худо ли! Десять лет такой экономии – это десять кубов все-таки. А за сто очень свободно три барки сэкономить можно. Через тысячу лет вообще дровами торговать можно будет… А раз, такое международное положение и вообще труба, то можно, к примеру… и уборную не отапливать. Чего там зря поленья перегонять?! Не в гостиной! Семь сажен еще сэкономим, может быть. А что прохладно будет, так это отнюдь не худо, по морозцу-то публика задерживаться не будет. От этого даже производительность может актуально повыситься.
Хлестаков. Любовь к людям, так сказать, загорается в наших сердцах! Уважение к человеческому достоинству наполняет грудь! Очень хорошо!
Усугубов (уходя, напевает на оперный манер). Аванс мы удержим, удержим, удержим…
Хлестаков (входящему Возлюбленному). Привет! Привет! Ну, как жизнь молодая? Читали последнюю сводку о вспашке под зябь?
Возлюбленный. Пока мы тут решаем разные ответственные вопросы на счет промфинплана – люди устраивают свою судьбу, заботятся о своем личном счастьишке, а некоторые даже хулят и спекулируют…
Хлестаков. Миллион гектар! О, это увлекательно, как роман. Это упоительно, как сказка! Новая деревня может волновать, как мечта!
Возлюбленный. Да, только теперь вполне чувствуешь и понимаешь, насколько мы за десять лет шагнули вперед! Ну, взять любую сторону нашей жизни – то есть во всем полное развитие и счастливый успех: поезда ходят взад-вперед, гнилые шпалы сняты, семафоры восстановлены. Свистки свистят правильно. Ну, прямо приятно ехать. А раньше?! Бывало, едешь, в том же восемнадцатом году, едешь – вдруг остановка! Как раз НЭП начался, оживление полное. Булки стали выпекать. Торговлишка завязалась. Жизнь, одним словом, ключом бьет.
Осип. Все готово!
Хлестаков. Хорошо. Я сейчас!
Возлюбленный. Как, изволите ехать?
Хлестаков. Да, еду. Я прямо в Совет Народных Комиссаров (Протягивает Возлюбленному коробочку). Это вам памятный, так сказать, сувенир! Гуд бай, май лав, арриведерчи Рома!
Чиновники рассаживаются по своим местам, с облегчением переводя дух.
Возлюбленный тем временем открывает коробочку: нюхает, макает палец, пробует на язык, а затем посыпает этим порошком лицо.
Возлюбленный. Сколько лет уродовал свою личность разными русскими отбросами и вот, наконец, дождался. И когда эта пудра кончится, то прямо и не знаю, как быть. Придется выписать еще баночку. Очень уж чудный товар. Прямо душой отдыхаю.
Бумайземан (прочитав название на коробочке). Егорий Сергеевич, так это средство против блох.
Возлюбленный. Вот это я понимаю! Вот это качество продукции! Вот это достижение! Это действительно, не переплюнешь, товар. Хочешь морду пудри, хочешь блох посыпай! На все годится! А у нас что?
Над сценой блещет молния, гремит оглушительный, вибрирующий гром, а следом за ними слышится истошный вопль Свистунова: «Падаем!»
Слышится глухое падение какого-то тела.
«Летающая тарелка» снова зависает над сценой.
Появляются весь забинтованный Держиморда, поддерживаемый столь же искалеченным Свистуновым.
Держиморда. Ну что, сощурились?! Ждете? Приехавший чиновник из Центра явится сей же час!
Среди всеобщего обалдения вдруг вскакивает Возлюбленный.
Возлюбленный. Мерзавцы! Вот я напишу в «Известия»!
Возлюбленная. Писатель! Чириков! Боборыкин!
Возлюбленный. А вот и напишу! Чего бояться?! Конечно, без фамилии, дипломатично.
Возлюбленная. Дипломат! Чемберлен! Пуанкаре! Я могла бы выйти замуж за корнета или за какого-нибудь провизора Клюгенау и найти свое настоящее счастье.
Возлюбленный. А вместо семи подушек в приданое я получил только три.
Возлюбленная. Но я отдала тебе любовь!
Возлюбленный. Любовь, матушка, сама по себе, а лебяжий пух тоже восемнадцать рублей кило стоит.
На сцену поднимается чиновник в сером костюме, в руках у него портфель типа «дипломат».
Чиновник. Здравствуйте, товарищи! Вот мой мандат! Приступим сразу же, так сказать, к делу. Как решается жилищный кризис?
Возлюбленный. У нас жилищного кризиса не наблюдается. Тем более мы проживаем у себя в усадьбе, в поместье.
Чиновник. И что же, вы там комнату имеете или собачью будку?
Возлюбленный. Нет, зачем комнату?! Берите выше. У меня девять комнат, не считая, безусловно, людских сараев, уборных и так далее.
Чиновник. Может, врете? Что же, вас не выселили в революцию, или это есть совхоз?
Возлюбленный. Нет, это есть мое родовое имение, особняк. Да вы приезжайте ко мне. Я иногда вечера устраиваю. Кругом меня фонтаны брызжут. Симфонические оркестры поминутно вальсы играют.
Усугубов непрерывно посмеивается «хе-хе».
Чиновник. Что же вы, я извиняюсь, арендатор будете, или вы есть частное лицо?
Возлюбленный. Да, я частное лицо. Я, между прочим, помещик.
Чиновник. То есть, как вас, позвольте понимать? Вы есть бывший помещик? То есть, пролетарская революция смела же вашу категорию. Я извиняюсь, чего-то не разобраться в этом деле. У нас социальная революция, социализм. Какие у нас могут быть помещики?
Возлюбленный. А вот я помещик. Я сумел сохраниться через всю вашу революцию, и я плевал на всех – живу, как бог. И нет мне дела до ваших, подумаешь, социальных революций. Да вы приезжайте – увидите. Ну, хотите, сейчас поедем ко мне. Очень роскошную барскую жизнь встретите. Поедем... Поедем…
Из зала на сцену поднимается человек в белом халате и белой шапочке – это врач.
Врач. Да вы с ними перестаньте разговор поддерживать. Это – психические. Не видите, что ли? Мы их по всему городу разыскивали, а они, вишь, где устроились!
Он подходит к Возлюбленному и надевает на того смирительную рубашку.
Возлюбленная (в истерике). Самозванец! Хлестаков! Гришка Отрепьев!
Скисилев (вскакивая на стол). Запасайтесь, дьяволы, гробами, стрелять буду!
Свет меркнет.
Занавес.
II акт
«ПРИВАЛ КОМЕДИАНТОВ»
пародия
Над входом в верхнее фойе висит транспарант, напоминающий вывеску булочной.
ТЕАТРАЛЬНЫЙ КООПЕРАТИВ
«ПРИВАЛ КОМЕДИАНТОВ»
(бывш. купца I гильдии Епишкина)
Вход в театрик завешан тяжелыми гардинами, около него снует щеголеватый администратор в черном бархатном пиджаке, он некоторое время задерживает зрителей, разговаривая с ними полушепотом.
Из-за гардин раздаются звуки рояля и приглушенные крики – идет репетиция представления.
Справа от входа стоит резной столик: на нем одинокая свеча, воск с нее капает на небрежно разбросанные по столику программки представления; на обложке программки гравюра с балаганом бродячих комедиантов, которые расположились на отдых, где-то вдалеке виден силуэт Вечного города.
Слева стоит рекламный щит, украшенный виньетками в стиле английского модерниста Бердслея.
ЛЕПЕРТУАР!
ДРАМА! КОМЕДИЯ! ОПЕРА! БАЛЕТ!
КИНЕМАТОГРАФ ПЕРВОГО ИКРАНА!
С Максом Линдером и Пренсом! И прочие заграничные герои икрана от 20 коп. до 55 коп.
ВНИМАНИЕ!
Галоши и пальты можно не скидывать
«ЖЕНУ УКРАЛИ» – пикантный французский фарс в 1-ом действии
«КИНЕМАТОГРАФ» – с Максом Линдером 300 метров длиною и с пением итальянского тенора товарища Семена Гварнери, сильно комично
«ИЗ-ПОД ВЕНЦА ДА В МОГИЛУ» – трагическая опера в 1-ом действии с пением, хором и самоубийством под собственный оркестр на 30 человек
«ПРАЗДНИК МОТЫЛЬКОВ» – балет с участием итальянской примы-балерины Анфисы Верди и всего кордебалета с собственной музыкой
«ОТЕЛЛО, МАВР ВЕНЕЦИАНСКИЙ» – приспособленная к сцене потрясающая драма, историческая трагедия великого Вильяма Шекспира, первого писателя всех городов Англии, с роскошной обстановкой, выписанной из Лондона
Щеголеватый администратор скрывается за гардинами, но спустя несколько мгновений выскакивает оттуда, приоткрывает щель и приглашает зрителей пройти в зал.
Зал тускло освещен симметрично установленными канделябрами с горящими свечами.
Занавес театрика приоткрыт – идет репетиция, но Директор останавливает ее: «Стоп! Мануил Семеныч, что происходит?!»
Администратор подобострастно прильнул к уху Директора, последние его слова звучат громко: «… придумали такой трюк…»
Директор: «Ну, придумали, так придумали, заранее предупреждать надо!»
Притихшие зрители рассаживаются по своим местам.
Занавес театрика украшен гирляндами райских цветов и масками итальянского театра комедии дель арте.
Директор решает продолжить репетицию.
Три бэбэ, репетирующие канкан, смущенно наблюдавшие за переговорами Директора, снова выходят в центр сцены.
Тапер занимает место за пианино.
Директор. Сначала!.. И выше ноги, выше ноги! Я не дам себя компрометировать!.. Начинайте! Улыбайтесь, черт вас дери!..
Три бэбэ танцуют. Директор, перебивая финал отыгрыша, в гневе вскакивает на эстраду.
Директор. Сидорова!!! Опять сбилась?! Сколько же раз нам репетировать?! И на кой дьявол плечи абсолютно кверху? Опусти, идиотка этакая! (Опускает ей плечи так, что та взвизгивает и ревет). Черт вас дери! В гроб меня уложить хотите?! Я не позволю себя компрометировать!
Директор сходит со сценки и вытирает платком со лба пот, играя брильянтом толстого золотого перстня.
Репетитор (утешает Сидорову). Ну-у, глаза на мокром месте! Фу, нежности какие! Сама же виновата, сама же нюни распускает.
Сидорова (плача). Я не идиотка! А ежели у меня плечи так устроены?!
Жигулева (Сидоровой). Ну, брось реветь! Мало ли чего ради искусства не натерпишься. Искусство требует жертв.
Директор (хлопая в ладоши). Отыгрыш!
Тапер играет отыгрыш. Бэбэ пляшут.
Директор (по окончанию «номера»). Жигулева!.. Гм, вы говорили, вам под мышкой режет?
Жигулева. Да.
Директор. Клавдий Иванович, вы уж скажите в костюмерной… Что это за примерка? За это и расчет можно в зубы! Да, Жигулева! (Манит пальцем, та сходит с эстрады. Вполголоса). Сегодня вечером не приходи, у меня что-то с желудком неладное.
Жигулева. Вот вы не хотели тогда набрюшник надеть, пококетничали…
Директор. Нет, это просто от рыбы. Арепьина вечно гнильем за обедом обкормит. А еще льготные уроки выпросила.
Жигулева. Мерзавка!
Остальные бэбэ. Нам можно идтить?
Директор. Идите. Следующая!
Репетитор. Урыкина!
Три бэбэ уходят. На эстраду входит шансоньетка в традиционном декольтированном костюме и вуалетке.
Директор. Исправила?
Урыкина. Да.
Директор (таперу). Ну-с!
Урыкина (поет):
На стрелке раз гуляла
Прелестница Катрин.
Улыбки возбуждала
Всех дам, мужчин.
Сквозь платье кружевное
Виднелися чулки,
Подвязки и шнурки
И кое-что другое.
Увидев здесь случайно
Прелестную Катрин,
Влюбился чрезвычайно
Юнец один.
И тут же молодое
Ей сердце предложил
И страсти бурный пыл,
И кое-что другое.
Администратор (директору). Там новенькие пришли.
Директор. Клавдий Иванович, примите, ангел!
Репетитор. Сейчас. (Уходит).
Директор (Урыкиной). Вам ничего не режет?
Урыкина. Нет, ничего.
Директор. Шаг свободен?
Урыкина (подымая ногу). Свободен.
Директор. Подите-ка сюда! (Урыкина спускается, вполголоса). Я сегодня тоже свободен. Вечером зайдите.
Урыкина. Вы же сказали вчера, что у вас с желудком что-то.
Директор. Прошло.
Урыкина (смеясь). Ай, какой хитрый!
Директор (строго). Не забывайтесь! Театр – это храм! Третий куплет!.. Музыка!.. Вступление!.. (Хлопает в ладоши).
Урыкина (поет):
Его женою стала
Прелестная Катрин.
Страдает он немало,
Есть ряд причин.
К ней ходят целых трое,
И часто муженек
Вдруг слышит чмок да чмок
И кое-что другое…
Директор (важно). Трактовка, в общем, верна. Вы, видно, работали над тем, что я сказал. Однако деталировка, фразировки, интонации припева слишком примитивны. Больше психологии! Заклинаю вас всем святым: больше психологии! А затем ритм. Ритм, ритм, ритм. Вы должны священнодействовать, когда исполняете шансонетку. Многие думают, что шансонетка это так себе… Ничего подобного! Шансонетку приезжает смотреть публика, которой нужно эстетическое отдохновение. Нэпманы, банкиры – пойдут они после тяжелой дневной работы смотреть какого-нибудь Шекспира? Никогда. Они слишком много имеют драм за целый день. Им драма не нужна. Пойдут они на комедию? Тоже нет. Куда же идти такой публике? Они идут в кабаре. (Смеется). И это не смешно, потому что здесь они имеют заслуженный отдых, здесь они могут набраться сил на завтра, здесь они видят грацию, остроумие, хорошую чистую работу. Словом, все то, что на службе они совсем не видят!.. Отнеситесь же к своему делу серьезно. Я призываю вас не ради себя, а ради пользы Отечеству! В частности, товарищ Урыкина, надо припев сделать гораздо пикантнее, а отыгрыш веселее. Кроме того, куплет о любовниках Катрин вы поете недостаточно смешно. Вы исполняете так. (Поет). «К ней ходят целых трое, и часто муженек вдруг слышит чмок да чмок». Это не смешно. А вот как будет смешно. (Показывает). Публика все животики надорвет. Поняла?
Урыкина. Поняла. Спасибо, Генрих Оскарович.
Репетитор. Разрешите, Генрих Оскарыч, представить новеньких?
Директор. Нет, нет и нет, репетиция окончена! Всем спасибо!
Все уходят. Занавес закрывается.
На сцену выходит конферансье, назовем его Ансельм, он в смокинге с белой хризантемой в петлице.
Это должен быть гостеприимный, обладающий тонким артистизмом, находчивый хозяин вечера, доверяющий гостям.
Ансельм. Милостивые государыни и государи! Никогда так много не говорили и не спорили о театре, как теперь. Театр неподвижности, театр плоскости, театр барельефа, театр актера, театр режиссера… Куда мы идем? Зачем мы идем?
В зале, кроме зрителей находятся не занятые в действе актеры, между ними и Ансельмом происходит следующий диалог:
— Здравствуй, Ансельм!
— А, Степан, ты уже здесь?!
— И я здесь!.. И я!.. И я!.. – несколько голосов из публики.
— Очень рад, мои дорогие, что вы навестили меня здесь, но прошу не мешать мне. Я буду разговаривать с публикой. Так вот, театр режиссера…
— Сеня! Сеничка! – женский голос.
— В чем дело?
— Я вас люблю!..
— Я очень извиняюсь, граждане, но с женщинами вообще так трудно… Одним словом, я перехожу к нашей программе.
— Ансельм, а где ты сегодня обедал?
— Я? В кооперативе «ЩДК».
— А что это значит, Ансельмик?
— Извините, это значит – «Щи да каша радость наша»… Итак, первым номером нашей программы…
Неожиданно занавес раскрывается, два актера мирно беседуют, Ансельм убегает за кулисы.
Псой. Вы бы хоть для сегодняшней гастроли господина Рычалова соблюли себя, господин Невзоров-Борзой.
Борзой. Соблюли… (Жует зеленый лук). Что мне ваш Рычалов, вы думаете, он не пьет? В лучшем виде. В Москве пили…
Псой. С Рычаловым?..
Борзой. Батенька вы мой, Москва трещала, как мы пили… На Сухаревской башне факел зажгли…
Псой. Да разве он пьет?
Борзой. Кто? Рычалов? Русский талант не может не пить! (Обернувшись к публике). Безобразие! Закройте занавес, сейчас же!
Борзой неровной походкой уходит со сцены, занавес закрывается.
Ансельм. Извините великодушно, с кем не бывает? У всех нас в работе случаются накладки… Итак, Гаспар Заверни!
Занавес раскрывается
На сцене появляется мужчина средних лет в строгом черном костюме. На шее у него черный шелковый платок, в висках седина. Он подходит к бутафорскому окну, чуть отодвигает французскую штору и долго смотрит на улицу…
Вот так, не поворачивая головы к зрителям, он начинает свое выступление.
Заверни (глухо). Где-то, когда-то, давно-давно тому назад, я прочел одно стихотворение. Оно скоро позабылось мною, но первый стих остался у меня в памяти: «Как хороши, как свежи были розы…» Теперь зима; мороз запушил стекла окон; в темной комнате горит одна свеча. Я сижу, забившись в угол; а в голове все звенит да звенит: «Как хороши, как свежи были розы…» И вижу я себя перед низким окном загородного русского дома. Летний вечер тихо тает и переходит в ночь, в теплом воздухе пахнет резедой и липой; а на окне, опершись на выпрямленную руку и склонив голову к плечу, сидит девушка – и безмолвно и пристально смотрит на небо, как бы выжидая появления первых звезд. Как простодушно вдохновенны задумчивые глаза, как трогательно невинны раскрытые, вопрошающие губы, как ровно дышит еще не вполне расцветшая, еще ничем не взволнованная грудь, как чист и нежен облик юного лица! Я не дерзаю заговорить с нею, но как она мне дорога, как бьется мое сердце! «Как хороши, как свежи были розы…» А в комнате все темней да темней… Нагоревшая свеча трещит, беглые тени колеблются на низком потолке, мороз скрипит и злится за стеною – и чудится скучный, старческий шепот… «Как хороши, как свежи были розы…» Встают передо мной другие образы… Слышится веселый шум семейной, деревенской жизни. Две русые головки, прислоняясь друг к дружке, бойко смотрят на меня своими светлыми глазками, алые щеки трепещут сдержанным смехом, руки ласково сплелись, вперебивку звучат молодые добрые голоса; а немного подальше, в глубине уютной комнаты, другие, тоже молодые руки бегают, путаясь пальцами, по клавишам старенького пианино – ланнеровский вальс не может заглушить воркотню патриархального самовара… «Как хороши, как свежи были розы…» Свеча меркнет и гаснет… Кто это кашляет там так хрипло и глухо? Свернувшись в калачик, жмется и вздрагивает у ног моих старый пес, мой единственный товарищ… Мне холодно… Зябну… И все они умерли… умерли… «Как хороши, как свежи розы…» Иван Сергеевич Тургенев… Сентябрь одна тысяча семьдесят девятый год».
Гаспар Заверни глубоко кланяется и уходит со сцены.
Появляется Ансельм.
Ансельм. «Как хороши, как свежи были розы…» Прекрасно! На одном из великосветских балов среди скучных кавалеров весельчак, которому ужасно захотелось позабавиться на чужой счет. Сказано – сделано. Улучив минутку перед кадрилью, он зашел в курительную комнату и под благовидным предлогом стал хвастать ловкостью рук. «Мне ничего не стоит, — заявил он вызывающим тоном, — отрезать любому из присутствующих пуговицы на платье и ровно в две минуты пришить их на место». «Это невозможно, — раздалось кругом». «Пари на сто рублей, — ответил весельчак». «Сто рублей, это слишком много, — ответил граф, отличавшийся скупостью». «Ну что ж, — прервал его весельчак, — держим пари на полтинник, дело не в сумме». Пари было принято, пуговицы на графском жилете были отрезаны, но пришить пуговицы в две минуты оказалось действительно невозможно. «Что? Проиграли? – воскликнул торжествующе граф». «Я сожалею, — ответил весельчак, отдавая полтинник»… Иоганн Зершвах – наш неподражаемый куплетист и поэт.
На сцену стремительно влетает элегантный мужчина в сером пиджаке, клетчатых брюках, в красной бархатной бабочке, с лихо закрученными усиками и маслянистым взглядом.
Ансельм. Привет, Иоганчик! Ты опять приготовил нам что-нибудь новенькое?
Зершвах (с немецким акцентом). Сеничка, ви ж меня знайт, но севодня совсем необыкновенная сюрпр-р-р-призь! Вариаций на русский тем!
В руках Зершваха возникает гитара с воздушным белым бантом, во время пения он все время находится в движении.
Зершвах (поет):
Вы послушайте девчата,
Нескладуху буду петь.
На дубу свинья пасется,
В бане парится медведь.
Я с высокого забора
Прямо в воду упаду.
И кому, какое дело.
Куда брызги полетят.
Припев:
Конфета моя
Леденистая
Дайте ножик, дайте вилку,
Я зарежу вашу милку.
Сидит заяц на березе
При калошах, при часах.
Я спросила сколько время,
Неженатый, холостой.
На болоте, на снегу
Укусил комар блоху.
Сидит заяц на березе
Умирает со смеху.
Припев
Песни петь – ноги кривые,
Плясать голос не дает.
Я пошел бы к теще в гости.
Да не знаю, где живет.
Припев (2 раза)
Зершвах раскланивается.
Ансельм (пародируя его акцент). Иоганчик, милый, ты как всегда не можешь без сюпризиков! Надежда ты наша, русская, дай-ка я тебя обниму. (Отрывает Зершваха от восторженных поклонниц с цветами, обнимает и тихо выталкивает со сцены). Милостивые государыни и государи! Пикантная французская драма из жизни, так сказать, буржуазной верхушки «Жену украли». Муж – Вольдемар Рыбинский, жена – Марианна Гвоздинская, доктор – Генрих Ричардов.
Декорация: сукна, мебель, кресло, стул, столик – на нем телефон.
При поднятии занавеса на сцене – Муж и Жена.
Муж (в пальто и с большим рваным портфелем). Ну, милая, я иду на службу. В пять часов я буду дома. (Наскоро целует ее и убегает за кулисы).
Жена (одна, радуется по-детски). Он ушел! Великолепно! (Быстро сбрасывает с себя капот и надевает голубой пеньюар). Позвоню сейчас доктору-душке. Неужели он и сегодня не поймет, что я его адски люблю? До сих пор он не замечает и относится ко мне индифферентно. (Подбегает к телефону). 445-36! Доктор, милый, я больна, приезжайте!.. Боже мой, как я его люблю! (Слышится автомобильный рожок). Ах, это он! (Принимает позу больной, показывая красивые ажурные чулки. Стонет).
Доктор (вбегает). Что с вами? Я так испугался вашего тревожного голоса в телефон, что немедленно примчался на автомобиле. Что с вами?
Жена. Ах, доктор, у меня сердце страдает и слабость в ногах. (Показывает ноги).
Доктор. Позвольте, я осмотрю вас всесторонне и поставлю диагноз вашей болезни. (Наклоняется к сердцу, потом осматривает ноги. Все это проделывается быстро). У вас больное сердце и невроз оконечностей.
Жена. Ах, доктор, спасите!
Доктор. Сейчас. Помощь необходима немедленная… Я сам поеду на автомобиле в аптеку за лекарствами. (Убегает за кулисы).
Жена (вскочив). Неужели он еще не догадывается о моей любви?! Боже мой, что я испытывала, когда он коснулся ухом моих оконечностей! Какое колоссальное блаженство!.. (Автомобильный рожок). Ах, он уже приехал! (Ложится).
Доктор (вбегает). Фу! Так спешил, что, кажется, двух старух задавил автомобилем. Вы еще не умерли?!
Жена. Нет, пока еще не умерла.
Доктор. Слава Богу… Вот примите лекарство. Что, лучше чувствуете?
Жена. О да! Надо ему намекнуть о моей любви. Доктор, милый… (Хватает его за шею). Мой исцелитель! Позвольте вас поблагодарить за оказанную помощь и поцеловать вас, как брата…
Быстрые поцелуи.
Доктор освобождается и бегает по сцене.
Доктор. Фу! Фу! Фу! Что вы сделали со мною? Вы нарушили равновесие моей души. Я чувствую, что начинаю вас любить!.. Фу!.. Фу!..
Жена. Ага. Наконец-то догадался! Милый, я тоже тебя люблю! (Вскакивает).
Доктор. Да ну?! Ах, какая приятная неожиданность! (Целует ее). Милая, я полюбил тебя пылкой, страстной любовью… (Говорит быстро, не останавливаясь, не давая ей сказать ни слова).
Жена. Я тоже…
Доктор (перебивая, слегка отталкивает рукой). Постой, постой! Я полюбил тебя нежной любовью… Я давно чувствовал это чувство в своем сердце, но я не придавал этому значения. Но теперь…
Жена. Милый мой…
Доктор (перебивая). Постой, постой! Я думал, что это склероз сердца. Я не верил этому внутреннему голосу… Но теперь… Я так люблю…
Жена. Я тоже.
Доктор. Постой, постой! Я так полюбил тебя, что готов унести тебя на край света!..
Жена. Неси, милый!
Доктор. Постой. Постой! Я унесу тебя туда, «где птицы райские поют, с одной блаженства чаши пьют!..» Бежим! (Подставляет ей руки).
Жена (прыгает на руки). Бежим!
Вбегает Муж.
Муж. Вот я и пришел обедать. Кто это… и что это?
Жена и Доктор. Муж!.. Бежим скорей!
Доктор уносит ее на руках за кулисы.
Муж. Куда? Остановитесь… батюшки, собственную жену украли! (Слышится автомобильный рожок). Ах, черт возьми! Ускакали на автомобиле! Что ж делать, таков удел всех мужей!
Песенка Мужа:
Ах, горе мне, я бедный муж,
Что без жены остался уж.
Давно ли был счастлив муж,
Теперь жених опять стал уж.
Всем этим я не поражен
Пойду искать я новых жен.
(2 раза последние две строки)
Возвращаются Жена и Доктор и поют.
Мы вернулися опять.
Чтоб на прощание сказать:
Век теперь такой. Ей-ей,
Бегать женам от мужей.
(2 раза последние две строки)
Тапер играет галоп. Жена и Доктор танцуют канкан.
Дают занавес.
Появляется Ансельм, он нервно мнет в руках белые перчатки.
Ансельм. А сейчас перед вами выступит… Мне трудно говорить… кумир молодежи?! О, нет! Но где же наша молодежь, спрашиваю я вас? Молодежь у нас постарела. Уж извините, климат такой. Такой у нас подлый климат! Анжело Фелинни!
В разрезе занавеса появляется грустное лицо Пьеро в красном балахоне с белыми пушистыми пуговицами.
Легкими шагами он подходит к пианино, берет несколько аккордов, замолкает. А затем, через паузу, начинает петь.
Пьеро.
Что вы плачете здесь,
Одинокая деточка,
Кокаином распятая
На мокрых бульварах Москвы?
Вашу синюю шейку
Едва прикрывает горжеточка,
Облысевшая, мокрая вся,
Смешная, как вы.
Вас уже отравила
Осенняя слякоть бульварная.
И я знаю, что крикнув,
Вы можете спрыгнуть с ума.
И когда вы умрете
На этой скамейке, кошмарная,
Ваш сиреневый трупик
Окутает саваном тьма.
Так не плачь же,
Моя одинокая деточка,
Кокаином распятая
На мокрых бульварах Москвы.
Лучше синюю шейку свою
Затяните потуже горжеточкой,
И ступайте туда,
Где никто не спросит,
Кто вы…
Такими же легкими болезненными шагами Пьеро пропадает, как бы растворяясь в занавесе.
В колышущихся складках возникает Поэтесса в длинном серебристом, сильно декольтированном платье, на ее голове миниатюрная круглая черная шляпка с огромным бантом и вуалеткой. В руках у нее пахитоска в длинном резном мундштуке.
Она медленно движется по сцене в глубокой задумчивости.
Пространство театрика незаметно окутывает аргентинское танго.
К Поэтессе подходит Ансельм, они танцуют.
Когда музыка заканчивается, Ансельм благоговейно усаживает Поэтессу в кресло на краю сцены, затем ставит на столик зеркало и настольную лампу с зеленым абажуром.
Выпустив колечко дыма, Поэтесса начинает…
Поэтесса.
Высокие своды костела
Синей, чем небесная твердь…
Прости меня, мальчик веселый.
Что я принесла тебе смерть –
За розы с площади круглой,
За глупые письма твои,
За то, что, дерзкий и смуглый,
Мутно бледнел от любви.
Я думала: ты нарочно –
Как взрослые хочешь быть.
Я думала: темно-порочных
Нельзя, как невест, любить.
Но все оказалось напрасно.
Когда пришли холода,
Следил ты уже бесстрастно
За мной везде и всегда,
Как будто копил приметы
Моей нелюбви. Прости!
Зачем ты принял обеты
Страдальческого пути?
И смерть к тебе руки простерла…
Скажи, что было потом?
Я не знала, как хрупко горло
Под синим воротником.
Прости меня, мальчик веселый.
Совенок замученный мой!
Сегодня мне из костела
Так трудно уйти.
Поэтесса стряхивает пепел в массивную стеклянную пепельницу и читает следующее стихотворение.
Было душно от жгучего света,
А взгляды его – как лучи.
Я только вздрогнула: этот
Может меня приручить.
Наклонился – он что-то скажет…
От лица отхлынула кровь.
Пусть камнем надгробным ляжет
На жизни моей любовь.
Она вставляет в мундштук новую пахитоску.
Выскочивший из-за кулис Ансельм с элегантной лихостью дает Поэтессе прикурить.
Не любишь, не хочешь смотреть?
О, как ты красив, проклятый!
И я не могу взлететь.
А с детства была крылатой.
Мне очи застит туман,
Сливаются вещи и лица.
И только красный тюльпан,
Тюльпан у тебя в петлице.
Поэтесса встает, подходит к окну и, вздохнув, читает следующее стихотворение.
Как велит простая учтивость,
Подошел ко мне, улыбнулся,
Полуласково, полулениво
Поцелуем руки коснулся –
И загадочных, древних ликов
На меня поглядели очи…
Десять лет замираний и криков,
Все мои бессонные ночи
Я вложила в тихое слово
Я сказала – напрасно.
Отошел ты, и стало снова
На душе и пусто и ясно.
Поэтесса спускается в зал и медленно идет к выходу.
Еще некоторое слышен неуверенный перестук его каблуков, растворяющийся в напряженной духоте театрика.
На сцену выскакивают три бэбэ и танцуют огнедышащий канкан…
Канкан сменяет танго…
Представление закончилось
© Федор Ландрин. «Привидения в замке Темиринды». Театральная ассамблея. 1988.
© Борис Горбунов. Правообладатель. 2000.
Перепечатка материала возможна только с письменного разрешения Федора Ландрина (f).
Ссылка на сайт flandrin.ru обязательна.
| 
