|
Гостиная в доме Камиллы.
Свободное пространство гостиной замкнуто пятью стенами, являющимися гранями правильного восьмиугольника, которые напоминают створки развернутой ширмы.
Центральная грань представляет собой двустворчатое, раздвижное зеркало, ведущее в будуар Камиллы. Над зеркалом висит фрагмент античной мозаики, изображающей Афродиту, направляющую стрелу Эрота. Возле зеркала на обломках кариатид стоят уменьшенные мраморные копии Афродиты Милосской и копьеносца Поликлета.
Помимо этих произведений древнегреческого искусства, свидетельствующих о художественных пристрастиях третьего мужа Камиллы — Германа Платониди, известного ученого-историка и страстного любителя античного искусства, четкий контур гостиной подчеркивают расставленные по углам обломки античных колонн, на которых установлены амфоры и кратеры с эротическим сценками из жизни древних греков.
По белым стенам гостиной развешено множество фотографий хозяйки дома, запечатленной в компании кинозвезд и деятелей шоу-бизнеса, в основном мужчин, а также репортажные фотографии со съемочных площадок.
По центру граней, соседствующих с зеркальной, размещены фотографии: справа — Юлии, слева — Лизы. Эти фотографии Юлии и Лизы в полный рост являются одновременно дверями в комнаты дочери и внучки Камиллы.
На крайней левой стене под фотографией белокурого мускулистого парня в облачении гладиатора располагается входная дверь гостиной.
У крайней правой стены стоит белое пианино с бронзовыми канделябрами на передней панели.
Центром гостиной является овальный мраморный столик в окружении утыканных разноцветными подушечками кремовых дивана и двух глубоких кресел. Перед столом на чернолаковой подставке, увитой резными драконами, стоит бронзовый восточный сосуд с крышкой, рядом с которым стоит фотография последнего мужа Камиллы — Германа в пробковом шлеме на фоне мавзолея Гур-Эмира в Самарканде.
Единственным предметом обстановки, выпадающим из стиля, является стеклянная «горка» с кинонаградами и памятными безделушками Камиллы, стоящая неподалеку от двери комнаты Лизы.
Отсутствующее пространство гостиной, ограниченное тремя оставшимися гранями восьмиугольника, является оранжереей, сквозь заросли которой зрители и наблюдают за происходящим.
Пятница.
День клонится к вечеру.
Из комнаты, скрытой за дверью с фотографией Лизы, выходит Юлия в черном бюстгальтере и голубых джинсах.
ЮЛИЯ (разговаривая по мобильному телефону, подходит к дивану и бросает в невидимый за диваном чемодан лежащие на спинке серый пиджак из нубука, сиреневый пуловер, затем сдергивает медноволосый парик и отправляет его следом). Кажется, пятьдесят семь... Ладно бы ты портил жизнь только себе... Послушай, до репетиций еще неделя, и потом я хочу пройти все сама и в тишине... Ах, даже так!.. Только этого не хватало... Прости, ты мой агент или мой сутенер?! О’кей, три дня... (Отключает телефон, подходит к бронзовому сосуду и, открыв крышку, бросает туда телефон). Абонент временно недоступен или находится вне зоны действия сети. Здравствуй, мама! (Распуская волосы, подходит к чемодану, захлопывает его ногой и увозит в свою комнату).
Спустя некоторое время Юлия вновь появляется, но уже в свободной блузке из кремового шелка, темно-синих шелковых шальварах восточного покроя и мягких домашних туфлях, подходит к пианино ставит на пюпитр пластиковую папку в пружинном переплете, что-то читает, беззвучно шевеля губами, берет несколько нот.
ЮЛИЯ (идет вдоль стен гостиной, скользя равнодушным взглядом фотографиям, и только у фотографии гладиатора задерживается на несколько мгновений). Да он ни одной юбки не пропускает, если это, конечно, не шотландец. И он абсолютно не притворяется, что влюблен в тех, кого соблазняет, он влюблен в сам секс. (Заваливается на диван и, случайно вытащив из подушечки скомканные мужские трусы, с отвращением отбрасывает их). Опять взялась за старое!.. (Встает и, пиная ногами трусы, подходит к пианино, садится и играет этюд Шопена). И вдруг, когда я решила расстаться с ним, он влетает в мой трейлер, укладывает на стол и, стягивая с меня трусики, говорит: «Извини, но я умру, если не попробую тебя!» Согласись, признание, что мужчина умирает от желания доставить тебе оральное удовольствие...
Скрипнув, открывается входная дверь и появляется Камилла в черном брючном костюме и черной широкополой шляпе, скрывающей в тени полей не утратившее красоты, но несколько поблекшее лицо с бордовым пятном четко очерченных губ.
Оглядевшись, Камилла бросает на диван сумочку и с восторгом, похожим на благоговение, достает у пакета известного бутика цветную упаковку, с суетливым остервенением рвет ее и разворачивает мужские шелковые трусы.
Юлия с презрительной улыбкой наблюдает за ней.
КАМИЛЛА. Какая прелесть! (оставляет несколько страстных поцелуев на ткани и вдруг наносит маникюрными ножницами колющие удары по ткани). Прекрасно! (Скомкав трусы, бросает их на пол и подпихивает ногой под кресло, но так, чтобы они были видны).
ЮЛИЯ. Шелк?
КАМИЛЛА. Господи, как ты меня напугала!
ЮЛИЯ. Простите, маркиза, не хотела.
КАМИЛЛА. Зачем ты приехала?
ЮЛИЯ. Зубную щетку забыла в прошлый раз. (Подходит к матери и целует ее). Шикарная шляпа! Наконец-то ты докатилась до Филиппа Трейси!.. И сколько?
КАМИЛЛА. Это не Трейси, а какой-то неизвестный итальянец. Подарок.
ЮЛИЯ (демонстративно заталкивая разодранные трусы под кресло). И как зовут нашего геронтофила?
КАМИЛЛА. Представляешь, оказывается, если соединить все кровеносные сосуды человека, то ими можно опоясать Землю. Потрясающе! Да?!
ЮЛИЯ. Очень познавательно. Учебник анатомии по ночам читаешь?
КАМИЛЛА. Не говори глупости! Я была с подругой на инсталляции Макса Фридмана.
ЮЛИЯ (возвращается к пианино и мельком заглядывает в папку). Странно, сколько себя помню, ты предпочитала мужчин.
КАМИЛЛА. Я была на похоронах.
ЮЛИЯ. И как? Было интересно?
КАМИЛЛА. В жизни любого человека, да будет тебе известно, дорогая моя, достоверно существует только два события — рождение и смерть. Первое я уже пережила, а второе впереди, поэтому стоит подготовиться к нему не спеша и основательно.
ЮЛИЯ. Ты поэтому переделала будуар в мавзолей и установила там саркофаг?
КАМИЛЛА. Правда, уютный?!
ЮЛИЯ. Не знаю, еще не опробовала. Но твоя роскошная кровать «а ля Людовик XV» нравилась мне больше.
КАМИЛЛА. Мне тоже. Но я подумала: ведь я на ней и умру, а это, согласись, невыносимо.
ЮЛИЯ. И кто на этот раз отправился на огненную вечеринку в царство Аида? Маркиз ди Монтефиоре? Нет? Неужели твой знаменитый гробокопатель?
КАМИЛЛА. Замолчи! Герман был прекрасным человеком: умным, деликатным, нежным, трепетным и...
ЮЛИЯ. ... импотентом. Кстати, Камилла... Прости — мама. Но все же скажи: для тебя принципиально, что твоих мужей звали Адольф, Генрих и Герман? Или это совпадение?
КАМИЛЛА. О чем ты? Не понимаю.
ЮЛИЯ. Нет, ты меня умиляешь! Это же очевидно: Адольф Гитлер, Генрих Гиммлер, Герман Геринг.
КАМИЛЛА. До чего же ты ядовитая! (Снимает шляпу). Ты и в детстве спала клубком. Я вообще удивляюсь, как тебе удалось потерять невинность.
ЮЛИЯ. Обычным способом, нового не изобрели.
КАМИЛЛА. «Она — ангел во плоти!» — воскликнула я, когда впервые увидела тебя. Глаза голубенькие, волосики шелковые, вьются, губки прелестным бантиком, кожа бархатная...
ЮЛИЯ. Лицо синюшнее, сморщенное, голос писклявый, мерзкий... Хорошо, хорошо, опустим ненужные подробности. (Надевает шляпу матери). Как здоровье, давление?
КАМИЛЛА. До твоего явления было нормальное.
ЮЛИЯ. Странно, выглядишь ты прекрасно. Бледность тебе к лицу.
КАМИЛЛА. Ты сделала подтяжку?
ЮЛИЯ. И не думала. Это же страшно утомительно: догонять свое новое лицо. Зачем травмировать и без того хрупкую нервную систему. Просто следую твоему совету: бесконечно занимаюсь сексом. (Перед зеркальной дверью). Мне идет? Нет? (Надевает шляпу на голову Афродиты). Пустяки, чуть-чуть геля в губы уколола.
КАМИЛЛА. А как поживает этот твой... кажется...
ЮЛИЯ. Кристофер или, если тебе хочется, Христофор. Ты же у нас с некоторых пор стала большой любительницей разных ассоциаций, исторических параллелей и прочей ерунды.
КАМИЛЛА. Он, кажется, был... (Выходит в свою комнату).
ЮЛИЯ. ...пилотом «Боинга», но не прошло и года, как он превратился в лысеющего и пьющего зануду-пенсионера. К несчастью, любовь родившаяся на головокружительной высоте, в тесной кабинке туалета, оказалась скучной и быстротечной.
Камилла выкатывает из зазеркалья стеклянный столик с десятком разных бутылок, вазой с фруктами и тарелками с угощениями, над которыми возвышается трехсвечный серебряный канделябр и красная роза на длинном стебле в высокой изящной вазе из темно-синего стекла.
КАМИЛЛА. Брак это всегда либо война, либо скука.
ЮЛИЯ. Чаще, к сожалению, второе.
КАМИЛЛА. Ты никогда и не могла влюбиться по-настоящему. Тебе обязательно надо влюбиться, как в кино. Вы расстались?
ЮЛИЯ. Это так очевидно? (Наливает виски в стакан, бросает в него несколько кубиков льда и протягивает матери).
КАМИЛЛА. Извини, но развод написан у тебя на лице. Еще не было случая после того, как ты сбежала из дома, чтобы ты явилась сюда с какой-нибудь приятной вестью.
ЮЛИЯ. А Лиза?
КАМИЛЛА. Твоя дочь — исключение, она подарок судьбы.
ЮЛИЯ. Да, подарок, но вряд ли ей это понравится, мне бы точно не понравилось быть подарком. (Наливает себе джин и разбавляет его тоником). Однако, как давно мы не виделись. Года три, наверное?.. Нет, мама, мы не расстались. Я его убила.
КАМИЛЛА. Как?
ЮЛИЯ. Лопатой.
КАМИЛЛА. Какой лопатой?
ЮЛИЯ. Обыкновенной. Садовой. И закопала там же. В саду.
КАМИЛЛА. В каком саду?
ЮЛИЯ. В вишневом, естественно. В каком же еще?
КАМИЛЛА. Вы купили дом?
ЮЛИЯ. Нет. Мы были у друзей на вечеринке.
КАМИЛЛА. Нет, это уже ни на что не похоже! Так ты приехала ко мне, чтобы скрыться?
ЮЛИЯ. Нет, просто навестить тебя. (Чистит банан). Обожаю бананы, столько приятных ассоциаций! Будешь носить мне бананы в тюрьму?
КАМИЛЛА. Непременно, и цветы на могилу.
ЮЛИЯ. Меня всегда поражала твоя исключительная доброта.
КАМИЛЛА. Боже, как она убийственно спокойна!
ЮЛИЯ. А ты, мама, бываешь иногда до безобразия тупой... Прости, наивной. (Подходит к пианино). Никто никого не убивал, он сам умер, поздно вечером, пилотируя свой унитаз.
КАМИЛЛА. Какая нелепая смерть!
ЮЛИЯ (не садясь, играет похоронный марш Шопена). Скорее, смешная.
КАМИЛЛА. Инфаркт?
ЮЛИЯ. Не смог пережить, когда узнал обо мне и моей подруге.
КАМИЛЛА. О какой подруге?
ЮЛИЯ. Ты ее не знаешь. Я ее люблю, а он напился как свинья и захотел трахнуть ее назло мне прямо там же, в саду.
КАМИЛЛА. Вполне нормальное желание для мужчины. Она красивая?..
ЮЛИЯ. Божественно!
КАМИЛЛА. Тем более не понимаю, почему ты вдруг...
ЮЛИЯ. Он ее недостоин.
КАМИЛЛА. Боже мой, ты стала лесбиянкой?
ЮЛИЯ. Была минут пятнадцать, когда училась в студии Станиславского. Это считается?
КАМИЛЛА. Ах, оставь! Ты придумываешь быстрее, чем работает моя голова, ты меня совсем запутала.
ЮЛИЯ. Насчет головы, кстати. Все забываю тебя спросить: как тебя угораздило назвать меня Юлией? Ведь твой любимый Чехов писал, что Юлиями обычно называют гувернанток и инженю. Назвала бы меня Лаурой.
КАМИЛЛА. Откуда ты... Почему Лаурой?
ЮЛИЯ. «Лаура» больше соответствует моей не менее трепетной, чем у твоего несравненного Германа, души. Или на худой конец назвала бы меня Сарой.
КАМИЛЛА. Это было желание Анри. Ты же знаешь, он терпеть не может библейские и литературные имена.
ЮЛИЯ. Ах, это придумал, наш старый лизоблюд Анри. И как он? Еще не преставился?
КАМИЛЛА. Откуда в тебе столько цинизма! Анри — замечательный отец! Нежный, преданный и...
ЮЛИЯ. И все так же пялит глаза на пухлых старлеток с розовыми бантиками?
КАМИЛЛА. Иногда мне кажется, что ты никого не любишь.
ЮЛИЯ. Почему? Я Шопена люблю, люблю бегать босиком по лужам... Люблю капли дождя на языке... Что касается мужчин, то я их презираю, но страшно люблю заниматься с ними сексом, но последние время смертельно устала от их пошлой игры: «вставил, вынул и привет».
КАМИЛЛА. Вот вся ты в этом!
ЮЛИЯ. Да, но кто-то мне все время твердил, что мужчин можно терпеть только тогда, когда они виноваты. Однако и ты, моя дорогая Камилла, несмотря на траур по своему «трепетному» Герману, зря времени не теряешь. Хотя это так по-женски, заниматься сексом с юным мускулистым созданием после похорон любимого мужа.
КАМИЛЛА. Как тебе не стыдно! Все мои помыслы устремлены к обретению душевной гармонии.
ЮЛИЯ. Не смеши меня, Камилла, не то я описаюсь. Прости, но слово «душа» в твоих устах звучит как оскорбление. И не заговаривай мне зубы, знаю я твои уловки. Так как зовут нашего юного геронтофила?
КАМИЛЛА. Вигго!
ЮЛИЯ. Русский?
КАМИЛЛА. Нет, что ты! Настоящий викинг. Вернее, его мать — шведка.
ЮЛИЯ (подойдя к фотографии гладиатора). Да, надо признать, он — настоящий Геракл, не то, что твой волосатый коротышка Герман.
КАМИЛЛА. Оставь Германа в покое! Если бы ты видела Вигго — красив и свиреп как языческий бог Óдин. Прелестный голубоглазый юноша, и очень талантливый.
ЮЛИЯ. Это линзы! У него совершенно бесцветные глаза. И где он тебя снял? Или ты его?
КАМИЛЛА. Мы познакомились на съемках «Бархатного подземелья».
ЮЛИЯ. Постой, прошлый раз ты уверяла меня, что Герман был против, чтобы ты продолжала работать, по крайней мере, на съемочной площадке.
КАМИЛЛА. Не могла же я отказать самому Алексу Баркину. Это было бы верхом глупости с моей стороны, да и Герман был в экспедиции. А какая у Вигго кожа, никогда ни с чем подобным не сталкивалась, тем более у мужчин. Фантастика!
ЮЛИЯ. А я, грешным делом, думала, что следующим будет Рудольф.
КАМИЛЛА. Почему Рудольф?
ЮЛИЯ. Из перечисленных выше спутников твоей приватной жизни, остался только Гесс, а его звали Рудольф.
КАМИЛЛА. Глупости! И в моем возрасте женщина остается женщиной... Я просто чуть-чуть влюблена.
ЮЛИЯ. Ой, я тебя умоляю, Камилла, давай оставим любовь подросткам. И сколько ему? Тридцать? Нет? Двадцать пять? Потрясающий прогресс, ты молодеешь на глазах.
КАМИЛЛА. Ты безжалостна.
ЮЛИЯ. Бываю иногда. Но меня это не пугает. И что, он действительно хорош? (Смотрит на мать, та молчит). Понятно, Бог слепил его в конце рабочего дня из того, что осталось.
КАМИЛЛА. Лучше жить очаровываясь, чем наоборот, и потом любовь — это больше фантазия, игра воображения, нежели чувство, но это в моей молодости, воображение было частью наслаждения. Ведь человек со временем не меняется, меняются лишь его возможности, но главный инстинкт человека — воображение — остается, у женщины, по крайней мере. К сожалению, тебе это не знакомо.
ЮЛИЯ. Сама придумала или кто надоумил? Герман? Нет? Значит, наш вездесущий Анри.
КАМИЛЛА. Неужели так трудно понять, что мне скучно заниматься только и исключительно собой, что-то все время придумывать, мне хочется кому-то подчиняться.
ЮЛИЯ. Да, только от скуки женщины испытывают оргазм, думая о сложных вещах. Однако раньше твои мифы и легенды были более изощренными и захватывающими. Кризис жанра?
КАМИЛЛА. Ты жестока! И несправедлива!
ЮЛИЯ. Как и все в этом подлунном мире. Бедный Герман!
КАМИЛЛА. Ты не права, я любила Германа. По-своему, конечно. Однако мужчины стареют медленнее и не так сокрушительно, как мы — женщины.
ЮЛИЯ. Но в отличие от нас умирают гораздо раньше и с улыбкой на губах, так что неизвестно, что лучше — беззубая старость или... Послушай, мне пришла в голову замечательная мысль...
КАМИЛЛА. Гадкая, судя по улыбке.
ЮЛИЯ. Ничего подобного. Предлагаю, вместо того, чтобы бесконечно препираться, выпить за упокой души твоего умного, нежного, трепетного, почти святого Германа.
КАМИЛЛА. А ты представляешь, каково это — жить со святым?
ЮЛИЯ. Тогда вспомни самый счастливый день в вашей жизни…
КАМИЛЛА. Это была ночь...
ЮЛИЯ. Тем более. Мир его праху. (Залпом выпивает джин).
КАМИЛЛА. Лунная, завораживающая пылкими ароматами ночь. Мне было тогда всего...
ЮЛИЯ (наливая еще одну порцию джина с тоником). Оказывается, не такой он уж и святой, этот твой Герман. Грешил по полной программе.
КАМИЛЛА. Грех, дорогая моя, это когда плоть противиться духу, а вовсе не наоборот.
ЮЛИЯ. О, что-то новенькое! И когда он преставился? В среду?
КАМИЛЛА. Кто преставился?
ЮЛИЯ. Как кто? Герман, естественно.
КАМИЛЛА. Ах, оставь. Он умер полгода назад, в экспедиции на раскопках своей очередной Александрии...
ЮЛИЯ. Как всегда искал могилу Александра Великого?
КАМИЛЛА. Не знаю. Так что вместо мужа я получила лишь вот этот сосуд с его прахом.
ЮЛИЯ. Да, при жизни он казался мне чуть побольше. (Закусывает тарталеткой и тут же выплевывает ее в ладонь). Никогда подобной гадости не пробовала. Запиши рецепт.
КАМИЛЛА. Что происходит? Ничего не понимаю. Объяснись наконец, ведь ты явилась не для того, чтобы бесконечно изливать яд на свою бедную мать.
ЮЛИЯ. Вряд ли ты поймешь...
КАМИЛЛА. Если уж ты понимаешь, то и я как-нибудь разберусь.
ЮЛИЯ. Я немножко... беременна.
КАМИЛЛА. Час от часу нелегче! Или ты опять шутишь?! И кто он? Крис?
ЮЛИЯ. Да, тяжелый случай, Камилла. У тебя склероз или полная амнезия на почве любовных переживаний?
КАМИЛЛА. Ах, оставь. О чем ты думала, тебе сорок лет.
ЮЛИЯ. Тридцать семь, насколько я помню. Или я ошибаюсь?
КАМИЛЛА. Не придирайся к словам, я просто округлила. И перестань звать меня Камиллой, я твоя мать, а не подружка.
ЮЛИЯ. К сожалению, мама, к сожалению. Подружка из женской солидарности округлила бы в меньшую сторону.
КАМИЛЛА. Наивная, ты до сих пор и не знаешь жизни, у женщины, настоящей, истинной женщины никогда не бывает ни друзей, ни подруг! И что же, ты собираешься рожать?
ЮЛИЯ. Еще не решила.
КАМИЛЛА. И решать нечего, в твоем возрасте это нелепо и, более того, опасно. Поздние дети очень часто наследуют родительские патологии. Чему ты улыбаешься? Скажи хотя бы кто? Я его знаю?
ЮЛИЯ. Нет, не знаешь. Он — режиссер.
КАМИЛЛА. Известный? Что снял?
ЮЛИЯ. Он режиссер анатомического театра.
КАМИЛЛА. Ты хочешь сказать... Боже мой, он — патологоанатом?! Это крах, Юлия, полный крах! Он хотя бы моложе тебя? Нет? Ему тоже сорок?
ЮЛИЯ. Что ты заладила: сорок да сорок! Или... Прости, Камилла, но маленькая ложь всегда порождает большое недоверие.
КАМИЛЛА. Прекрати третировать меня своим возрастом, это неприлично, я твоя мать.
ЮЛИЯ. Я прекрасно помню, кто ты, но речь о моем возрасте, а отнюдь не о твоем, поэтому не вижу повода впадать в экстаз... Впрочем, у молодых любовников всегда есть оправдание, их ведь сжигает страсть.
КАМИЛЛА. Опять эта бесконечная ирония...
ЮЛИЯ. Никакой иронии, я совершенно серьезно: сколько мне лет?
КАМИЛЛА. Ах, оставь, ты же знаешь, у меня хорошая память только на то, что я хочу помнить. (Вполголоса). Да уж эти дети, каких-то пять минут удовольствия, а потом всю жизнь мучайся.
ЮЛИЯ. Ты ничего не перепутала? Я об удовольствии. В детстве ты пыталась убедить меня в обратном.
КАМИЛЛА. Глупости, ничего подобного я не говорила! А как же твоя Аркадина?
ЮЛИЯ. Елена Андреевна.
КАМИЛЛА. Из «Дяди Вани»? Прекрасная пьеса!
ЮЛИЯ. Угу, ни одной удачи. Но, вообрази, я поняла, в чем секрет этой загадочной русской души.
КАМИЛЛА. Поздравляю!
ЮЛИЯ (передразнивает). «Ах, оставь!» Так вот, все несчастья этих русских от того, что они вечно пытаются во всем разобраться, а это, как ты догадываешься, утомляет. Кстати, откуда ты знаешь... У тебя была Лиза? Когда?
КАМИЛЛА. После стольких лет откровенного безделья, ты получила хорошую, — нет, необыкновенную, замечательную роль, пусть в театре, не в кино, сейчас это не важно, и все это бросить к ногам какого-то никчемного самца, кромсающего сиреневые трупы за кофе с бутербродом.
ЮЛИЯ. Сиреневые? Да, надо признать, у тебя всегда было на редкость «богатое» воображение.
КАМИЛЛА. Фу, какая мерзость! Прекрати, не то меня вырвет.
ЮЛИЯ. Не представляла себя с таким мужчиной!
КАМИЛЛА. Хочешь сказать — ты влюбилась?
ЮЛИЯ. Не знаю, но в его присутствии я чувствую себя школьницей. У него есть какая-то тайна, это и угнетает, и влечет меня к нему.
КАМИЛЛА. Не в моих правилах навязывать кому-либо свое мнение, но истинная женщина должна лишь позволять любить себя, а не бросаться очертя голову в объятья первого попавшегося, более-менее привлекательного мужчины, обратившего на нее свой похотливый взгляд.
ЮЛИЯ. Ничего не поделаешь, мама, мужчин я презираю, но страшно люблю заниматься с ними сексом, причем в любых его проявлениях.
КАМИЛЛА. Не заставляй меня, как в детстве, повторять тебе, что извращения, как бы притягательны они не были, убивают нормальные чувства и ощущения. Никогда не понимала и не хочу понимать твоей вечной тяги к авантюрам. Вместо того чтобы заниматься карьерой...
ЮЛИЯ. К сожалению, моя дорогая маркиза, секс — это то, о чем чаще всего думают и делают люди, но меньше всего понимают, но порок этот у меня явно наследственный.
КАМИЛЛА. Не мели вздор! Я всегда предпочитала естественные отношения. В сексе, по крайней мере.
ЮЛИЯ. А ты оказывается не такая крутая, как старалась казаться всю жизнь. Наверное, до сих пор читаешь по ночам любовные романы?
КАМИЛЛА. Да, читаю и не только по ночам.
ЮЛИЯ. И сериалы смотришь?
КАМИЛЛА. Смотрю. И более того, нахожу оба этих занятия полезными и удивительно здоровыми, они, как ничто другое, помогают освежить душу.
ЮЛИЯ. Она давно потеряла надежду, но обрела уверенность.
КАМИЛЛА. Ты о ком? Обо мне?
ЮЛИЯ. О себе, естественно. Да, Камилла, каждый из нас жертва собственных привычек. А в результате?.. В результате получается, что неконтролируемое желание секса у меня от нашего несравненного Анри, так и запишем в моем генетическом коде. Как ты думаешь, может быть, стоит предупредить Лизу о возможных последствиях, не то она вляпается в какую-нибудь историю, перепугается и наживет себе кучу комплексов.
КАМИЛЛА. Оставь Лизу в покое, она абсолютно нормальная девочка, которая знает, чего хочет и не мечется от мужчины к мужчине, забывая обо всем на свете.
ЮЛИЯ. Ее достоинство и преимущество над нами с тобой только в том, что она пока имеет возможность поднимать ноги выше и раздвигать их шире.
КАМИЛЛА. До какой же степени ты цинична!
ЮЛИЯ. До такой, до такой... Прости, но у нее, как и у большинства женщин, не исключая присутствующих, ангельское личико, а тело проститутки, которое жаждет все новых и новых ощущений.
КАМИЛЛА. Может быть, я и не совсем хорошая мать, но она же твоя дочь. Как тебе не стыдно!
ЮЛИЯ. Не стыдно, совсем не стыдно. Еще раз прости, если оскорбляю твой слух, но все женщины, к счастью или к несчастью, что по сути абсолютно не важно, проститутки по рождению, а отнюдь не по профессии. Просто профессионалки не так лицемерны, как прочие особи женского пола.
КАМИЛЛА. Какая-то очень мужская мысль. Порой мне кажется, что у тебя только женское тело, а в душе сидит гадкий закомплексованный мужчина.
ЮЛИЯ. Прости, мама, но, сколько себя помню, ты всегда хотела мальчика, а я лишь покорно следовала твоим тайным желаниям: все эти бесконечные футболки, джинсики, кроссовки, короче, весь этот «унисекс», мне оставалось только одно — научиться писать стоя.
КАМИЛЛА. Ты рассуждаешь, как озлобленная тринадцатилетняя девочка, у которой отняли любимую игрушку. Запомни: правда отравляет человека, а женщину уничтожает.
ЮЛИЯ. Правда всегда неучтива, но к твоему сведению в тринадцать лет, когда ты, сама того не ведая, а может, и наоборот, сделала меня женщиной, которую успешно пользовал...
КАМИЛЛА. Что же ты замолчала? Договаривай, не щади свою бедную мать... Но раз уж тебе так неймется услышать правду, когда тебе было тринадцать...
ЮЛИЯ. Мне было восемь?
КАМИЛЛА. Тебе было шестнадцать, так что прекрати разыгрывать из себя оскорбленную невинность. Тебя никто не вынуждал, ты сама убежала из дома.
ЮЛИЯ. Какое низкое, какое подлое коварство!
КАМИЛЛА. Никакого коварства, обыкновенный житейский расчет. Если помнишь, тогда меня покинул Анри, и мне надо было устраивать свою, а заодно и твою, жизнь, не могла же сказать, что родила тебя в шестнадцать. К тому же я, как романтическая дурочка, еще грезила кинематографом. А ты...
ЮЛИЯ. Послушай, если мы сейчас начнем полоскать друг друга в несбывшихся мечтах, обратившихся в комплексы, то вряд ли станем добрее и уж тем более ближе.
КАМИЛЛА. Кто любит, тот и страдает.
ЮЛИЯ. Боже мой, когда ты перестанешь говорить банальности, это невыносимо! Что за неистребимая страсть такая — страдать самой и заставлять страдать других. Пойми же ты наконец, что любая трагедия в конечном итоге превращается в фарс или, как говорил твой Чехов, в сюжет для небольшого рассказа. Дочь приезжает к матери с единственным намерением поздравить ее с днем рождения, а та вместо того чтобы принять этот визит как знак примирения, устраивает той расследование, в результате которого дочь вдруг узнает ей совсем не тридцать семь лет, а сорок... и что ее мать, если та таковой является, скрывала...
КАМИЛЛА. Ты ничего не понимаешь! Сорок — самая счастливая пора, красота расцветает, душа примиряется с телом, и наступает полная гармония.
ЮЛИЯ. Спасибо, утешила.
КАМИЛЛА. Ты посмотри в зеркало. Прелесть!
ЮЛИЯ. А что происходит с этой гармонией в шестьдесят? Если мне сорок, то тебе шестьдесят?
КАМИЛЛА. В детстве тебе часто снились кошмары, ты металась по кроватке, кричала, кусала подушку, плакала, а утром просыпалась со счастливой улыбкой на губах. Но твои чудовища все-таки победили.
ЮЛИЯ. А ты считаешь нормальным, когда твоя мать трахается... Извини, занимается любовью с мужчиной на биде или в вокзальном туалете?
КАМИЛЛА. Сколько раз можно повторять: подглядывать — это отвратительно и неприлично! К тому же это были не мои фантазии. И потом, не вижу ничего предосудительного в том, что мужчину и женщину охватывает непреодолимое желание.
ЮЛИЯ. Вот вся ты в этом, что можно тебе — абсолютно недопустимо для других!
КАМИЛЛА. А ты разве другая? Молчишь?! Видишь, даже доказательств не требуется!
ЮЛИЯ. А инцест?
КАМИЛЛА. Если ты об Анри, то, поверь, это были всего лишь безобидные шалости, не более того.
ЮЛИЯ. Прости, но у меня и тогда складывалось подлое ощущение, что ты вовсе не моя мать, а какая-то троюродная тетка, которая в силу каких-то неведомых обстоятельств и причин взяла меня на воспитание, а когда у меня появились сиськи, стала страшно ревновать меня ко всем особям с волосатой грудью...
КАМИЛЛА (прерывая). Не утрируй, это пошло и гадко! А впрочем, может быть, ты и права, в обыденной жизни все гораздо примитивнее, чем женщина может себе вообразить.
ЮЛИЯ. И ты так спокойно говоришь об этом? Да, тебе всегда было наплевать на меня!
КАМИЛЛА. А ты сомневалась? Наконец-то дошло. (Порывисто подойдя к дочери, обнимает ее). Прости, девочка моя. Совсем не соображаю, что говорю...
ЮЛИЯ (сквозь слезы). Вот именно — не соображаешь, ничего соображаешь.
КАМИЛЛА. Прости еще раз, я не хотела, но когда каждые полгода сдаешь анализы, с юмором происходит что-то неуловимое, и он превращается яд.
ЮЛИЯ. Шутишь? Я об анализах. Или это твоя очередная фантазия?
КАМИЛЛА. В жизни и так чересчур много нормального, чтобы отказывать себе в маленьких глупостях.
ЮЛИЯ. Мы вообще, о чем сейчас говорим? Бред какой-то!
КАМИЛЛА. Никакого бреда. Что за мания превращать любую мелочь в скандал?!
ЮЛИЯ. Обожаю скандалы, они бодрят душу. Итак, мы говорили об Анри! И не увиливай, пожалуйста!
КАМИЛЛА. А что, собственно, ты хочешь услышать? Осудить его я не могу и не хочу... С одной стороны, я чересчур горда, ведь это он меня покинул.
ЮЛИЯ. Хочешь сказать: «бросил»?!
КАМИЛЛА. Не передергивай, Анри покинул меня, как благородный человек, без объяснений и пошлого выяснения отношений с криками, воплями и битьем посуды...
ЮЛИЯ. А с другой стороны?
КАМИЛЛА. А с другой... Я никогда не перестала уважать его, как исключительно творческую личность, художника с большой буквы. Он — гений, вернее, почти гений.
ЮЛИЯ. Вот именно, что почти.
КАМИЛЛА. Дорогая, только с годами понимаешь, что хорошее гораздо лучше идеального.
ЮЛИЯ. Ясно: Мне все равно, кто запускает в меня своего одноглазого змея, но поцелуй — это слишком интимно.
КАМИЛЛА. Грубо, пошло, но, в общем, верно. Между прочим, на Востоке поцелуй называют свадьбой душ. И нам ли с тобой не знать, что любой творец, будь то актриса, как ты, или я, как художник, а уж тем более писатель похож на юную девушку: ему, как и ей, бесконечно необходимы, как воздух, разные чувства и ощущения, чтобы в полной мере ощутить биение жизни и отыскать в ней свое место. Поэтому он и способен на всякие глупости. Ну, потискал Анри тебя, подумаешь, ерунда какая.
ЮЛИЯ. Ты уверена, что только тискал?
КАМИЛЛА. Остальное ниже его понимания, Анри всегда был романтической натурой, витающей в облаках, и любое прикосновение к земному вызывает у него приступ ужаса и тошноты.
ЮЛИЯ. Удивительная непорочность! И как тебе удалось сохраниться?! Диета, фитнесс, шоппинг? Что? Поделись секретом, не жадничай.
КАМИЛЛА. О боли можно рассказать гораздо больше, чем о счастье...
ЮЛИЯ. Стоп-стоп! Что-то странное происходит... Или я схожу с ума... (Подходит к пианино, подхватывает с пюпитра папку и, перелистывая, направляется в свою комнату).
КАМИЛЛА. У любого, как сейчас говорят, поехала бы «крыша» от бесконечного яда, который ты источаешь по поводу и без повода... Куда ты отправилась?
ЮЛИЯ. Мне надо кое с кем переговорить.
КАМИЛЛА. Какой ужас, ты привела своего режиссера?! Я совершенно не готова...
ЮЛИЯ. Не суетись, мне надо срочно переговорить со своим чемоданом, возникли некоторые, скажем так, сомнения, а ты... Сходи проведать свой мавзолей или позвони кому-нибудь, поделись впечатлениями.
КАМИЛЛА. О чем?
ЮЛИЯ. О похоронах, естественно.
КАМИЛЛА. Вечно с тобой как на минном поле, не знаешь, где подорвешься.
ЮЛИЯ. Старая песня. Еще добавь, что память в таких случаях непростительна, потому что она оскорбляет твою тонкую поэтическую натуру.
Юлия скрывается в своей комнате.
КАМИЛЛА. Песня, может быть, и старая… (Подходит к зеркалу). Да ты тоже не меняешься, всегда убегаешь, когда разговор заходит о серьезных вещах. А ведь она права, действительно странно: Адольфо, Генрих, Герман, и как это мне раньше в голову не приходило...
Пока Камилла изучает свои морщины, появляется Юлия, сменившая свободную блузку на алую китайскую курточку с вышитым черным драконом на спине.
Подойдя к дивану, она прячет небольшой сверток под подушечку.
ЮЛИЯ. ...что история нашей однополой семьи давно уже кем-то придумана и наша с тобой задача лишь темпераментно, но с вдохновением и шармом, присущим красивым женщинам, исполнить заранее уготованные нам роли?
КАМИЛЛА. Как ты меня напугала...
ЮЛИЯ. Что-то вы, маркиза, стали чересчур пугливой.
КАМИЛЛА. Станешь тут шарахаться, ждешь одного, а происходит...
ЮЛИЯ (перед зеркалом). Нравится? Дэнни Джен. Эксклюзив, между прочим.
КАМИЛЛА. Восток сейчас в моде. Однако, что ты все-таки собираешься делать? Рожать? Мое мнение ты знаешь: я «против». Что ты молчишь? Яд иссяк? Или ты боишься, что...
ЮЛИЯ. Ничего я не боюсь, у меня и так плохая репутация. Послушай, меня тут посетила одна, можно сказать сумасшедшая, на грани бреда, но замечательная мысль.
КАМИЛЛА. Боже, я всегда страшно боялась, когда тебя посещали какие-нибудь идеи, особенно, как ты любишь с детства повторять, на грани бреда. Это уж точно наследственное.
ЮЛИЯ. Я вот что подумала, Камилла: если Анри не мой отец, а я, допустим, не Юлия, то и ты не моя мать, да и зовут тебя вовсе не Камилла, а как-нибудь Кристина или Реджина, которая в приступе детского отчаяния сочинила красивую легенду о погибших в авиакатастрофе родителях.
КАМИЛЛА. Прекрати издеваться над своей бедной матерью!
ЮЛИЯ. И не собиралась.
КАМИЛЛА. Что ты не собиралась?
ЮЛИЯ. Издеваться, мне почему-то пока расхотелось тебя жалить. Тем более это бесполезно, ты же бронебойная и отнюдь не бедная.
КАМИЛЛА. И ты все-таки не ответила: ты будешь рожать? Нет? Сделаешь аборт? Кстати, раз уже речь зашла о наследственности, то я давно хотела показать тебе мою мать, да боялась, что ты неправильно поймешь ситуацию и испортишь себе карьеру. Чужая слава — страшное бремя. Только и слышишь: там природа отдыхает, здесь природа ошиблась... Помоги. (Переворачивает фотографию Юлии). Вот, это моя мать и твоя бабушка!
ЮЛИЯ. Не смеши меня. Нет, ты серьезно? А кто отец? Неужели этот?
КАМИЛЛА. Нет, не он, это я совершенно точно знаю.
ЮЛИЯ. Тогда Иван Грюн?
КАМИЛЛА. Этот придурок с седалищной мышцей вместо мозгов? Нет, он — отчим. Мама его быстро прогнала.
ЮЛИЯ. Тоже любил трогательные, от слова «трогать», забавы?
КАМИЛЛА. Нет, мама застала его в бассейне с оператором и прогнала.
ЮЛИЯ. Да, не зря меня с ней сравнивали.
КАМИЛЛА. Тебе льстили.
ЮЛИЯ. По-моему, ты в детстве тоже спала клубком.
КАМИЛЛА. Прости за любопытство: ты закрываешь глаза, когда занимаешься сексом с этим... режиссером? Я бы умерла от ужаса, он ведь руками трогал... Бр-р!
ЮЛИЯ. Да-а, очевидно патологическая любовь к сумочкам из змеиной кожи у меня тоже наследственное, но уже от тебя. Давно была у психоаналитика? У тебя явно нездоровый интерес к подробностям чужой интимной жизни.
КАМИЛЛА. Ты забыла про мое любимое леопардовое манто.
ЮЛИЯ. Леопард — это твое следующее воплощение, твое потаенное желание. Представляешь: саванна, жара, воздух струится, высокая сухая трава, мирно пасется стадо импал или газелей Томпсона... Ты тихо, на мягких лапах, подкрадываешься с подветренной стороны к ничего не подозревающей антилопе... Стремительный бросок, и ты вгрызаешься мертвой хваткой в ее изящную шейку, потом затаскиваешь безжизненную жертву на раскидистый баобаб и оттягиваешься дымящимся кровью мясом. Ладно, вернемся к «трогательным» шалостям нашего незабвенного Анри.
КАМИЛЛА. Прекрати, как тебе не стыдно! Он, слава Богу, здравствует, на прошлой неделе закончил новый роман о скромной, но привлекательной учительнице гимназии, соблазненной своим учеником. Там столько поэзии и подлинного, а не пошлого эротизма, что слов не хватает.
ЮЛИЯ. Лавры Набокова покоя не дают?! Ученика случайно не Лолитом зовут?
КАМИЛЛА. Захватывающий роман, я не могла оторваться, очнулась только на предпоследней странице. А название! Это что-то волшебное: «Черная газель»! Представляешь?!
ЮЛИЯ. Нет, не представляю, потому что во вновь открывшихся обстоятельствах, я скорее поверю, что учительница совратила ученика, нежели наоборот, с нашего Анри станется, с его комплексами... Все, Камилла, хватит. Опять ты меня кругами водишь. Что дурацкая манера!
КАМИЛЛА. И за что ты меня так не любишь?
ЮЛИЯ. «Люблю» не то слово! Но, честно говоря, было бы гораздо лучше, если ты была бы моей тетей.
КАМИЛЛА. И как вообще в твоей голове рождаются подобные гадости! Вместо того чтобы преподнести в день рождения забытой тобой матери чахлый букет цветов, о подарке я и не мечтаю... (Наливает виски и выпивает). Вместо того чтобы беспрерывно трепать нервы несчастной, удрученной горем женщине, которая вложила столько сил в твое воспитание, которая терпела все твои бесконечные выкрутасы, всех твоих отвязанных, развратных мужей... Сколько их было: шесть?
ЮЛИЯ. Семь, мама, семь. Женщины, не мне тебе рассказывать, обычно выходят замуж лишь для того, чтобы потом творить с мужчинами то, что им заблагорассудится. К тому же, если бы я примитивно завела любовника, то мне казалось бы, что изменяю мужу.
КАМИЛЛА. Это отвратительно. Неужели тебе не нужна любовь?!
ЮЛИЯ. Нет, я предпочитаю приключения. Однако ты меня опередила, я как раз собиралась преподнести тебе небольшой и весьма скромный подарок, но ты заложила очередной вираж.
КАМИЛЛА. Твоя беременность — не подарок, а очередная глупость.
ЮЛИЯ. Это тебе. (Достав из-под подушки сверток, дарит матери кожаную сумочку нежно-розового цвета на длинном ремешке). С днем рождения, мама! (Целует Камиллу).
КАМИЛЛА. Ах, какая прелесть! Да, но у меня для нее нет ничего подходящего.
ЮЛИЯ. Как нет? А жемчужная туника, которую привез Герман из Греции?
КАМИЛЛА. Ну что ты! К тому же я подарила ее Лизе. Да, приятный молодой человек, я начинаю его любить.
ЮЛИЯ. Кого?
КАМИЛЛА. Твоего патологоанатома. Если бы не он, ты и не вспомнила бы обо мне. Надеюсь, это не человеческая кожа. Как его зовут?
ЮЛИЯ. Генри. «Ах, оставь» ты свои ужимки, Камилла. В совпадения верят только дураки и шлюхи. Так вот, когда по последней биографической версии мне исполнилось шестнадцать, а не тринадцать, и когда ты вовсю отрывалась с великим Баркиным, кажется, на «Киндерсюрпризе»...
КАМИЛЛА. Мы никогда не были любовниками! Слышишь, никогда!
ЮЛИЯ. Да мне абсолютно все равно, были вы любовниками или не были, это твои проблемы с кем спать. Лично я терпеть не могу пахучих мужчинок, как впрочем, и женщин. Кстати, сколько у вас было номинаций?
КАМИЛЛА. Восемь, в том числе моя. Но меня опередила эта перезревшая «барби» Алиса Стебовски с «Макбетом» Андерса Болена, вовремя подсуетилась, сначала легла под генерального продюсера компании, а потом отстрочила под столом у этого пожизненного импотента — президента гильдии.
ЮЛИЯ. Не перебивай!
КАМИЛЛА. А ты не спрашивай о том, что я не хочу вспоминать.
ЮЛИЯ. Послушай, мне и без твоих «романтических откровений», все время кажется, что я все это уже слышала и даже видела...
КАМИЛЛА (отходя к горке с призами и безделушками). Скорее бы Лиза пришла, не то она меня совсем доконает!
ЮЛИЯ. Что ты там бормочешь?
КАМИЛЛА. Я говорю: прикоснуться к вещи знаменитости, значит повторить жест гения. Это успокаивает лучше, чем любой транквилизатор.
ЮЛИЯ. А я подумала, что ты дьявола на помощь призываешь.
КАМИЛЛА. Откуда в тебе столько ненависти, даже ярости?
ЮЛИЯ. Откуда? Ты хочешь знать? Хорошо. Целую неделю, сразу после того, как ты умотала со своим Баркиным, Анри почти не показывался из своей башни, только по ночам я сквозь сон слышала его шаги да протяжные вздохи, он даже ел по ночам, опустошал холодильник как тираннозавр…
КАМИЛЛА. Он тогда писал триллер о тайной страсти фотографа к своей школьной подружке, известному кинокритику, оказавшейся воплощением дочерью египетского фараона четвертой династии... Назывался «Тяжелое падение», кажется…
ЮЛИЯ. Символическое название. Ну да бог с ними, с символами. И вдруг однажды, под утро, после того, как ты выдала ему по телефону очередную порцию воплей, он заявляется ко мне, молча завертывает в простыню, берет на руки и тащит к себе на чердак...
КАМИЛЛА. В «башню». У Теннесси Уильямса в одной из пьес мальчик и девочка занимались любовью на чердаке и называли это игрой в «дом». Молчу-молчу...
ЮЛИЯ. Ты кого-нибудь ждешь?
КАМИЛЛА. Нет. Добивай, раз уж начала.
ЮЛИЯ. Он посадил меня на подоконник. От пронзительного холода сердце мое сжалось и остановилось. А он все так же молча, но с яростным восторгом в глазах, знаешь, бывает такой огонь в глазах, когда мужчину уже не остановишь... Он снял с меня ночную рубашку и принялся целовать пальчик за пальчиком сначала на левой ноге, а потом, обласкав языком лодыжки, принялся за другую ногу...
КАМИЛЛА. Боже мой, как Тарантино с Умой Турман! Как это сексуально! Просто на грани безумия!
ЮЛИЯ. Мама! Закончив с пальчиками, он медленно, словно издеваясь, перешел на колени, потом все выше и выше, чередуя поцелуи, и, наконец, его обжигающий язык... (Заметив, что Камилла начинает ласкать себя). Мама, что ты делаешь, совсем ничего не соображаешь! Сойти с ума с тобой можно!
КАМИЛЛА. А что делала ты? Молчала? Надо же было позвать кого-нибудь на помощь.
ЮЛИЯ. О чем ты, какая помощь?! Через минуту я уже ничего не соображала! И потом, мне это нравилось. Единственное, что я пролепетала, когда он бродил по ложбинке пупка: «Папа, не надо, я больше не могу!»
КАМИЛЛА. А он? Что он сказал?
ЮЛИЯ. Да ничего он не сказал! Он продолжал уничтожать мой разум и истязать нежностью мою трепещущую, распадающуюся на кусочки плоть, только когда от резкой боли я вскрикнула, прохрипел в экстазе: «Забудь, детка, я никогда не был твоим папой!»
КАМИЛЛА. Нет, каков негодяй! Ведь со мной он никогда ничего подобного не делал, а когда я умоляла хоть что-нибудь попробовать, вставал в позу оскорбленного в лучших чувствах пуританина и говорил: «Извини, Камилла, я старомоден».
ЮЛИЯ. Прости, Камилла, но в отличие от меня ты не была девственницей.
КАМИЛЛА. Какое это имеет значение, когда речь идет о нормальной сексуальной жизни мужчины и женщины, которые клялись у алтаря в вечной любви и уважении друг к другу.
ЮЛИЯ. Не выдумывай! Вы этот брак даже в мэрии не регистрировали. Нет, Камилла, ты — поразительный человек. Нет, не человек — чудовище в прекрасном женском теле. Ты только вдумайся: родная дочь рассказывает матери о том, что ее изнасиловал отец, а она исходит ненавистью, что он, мерзавец и гад, не занимался с ней оральным сексом!
КАМИЛЛА. Во-первых, никто тебя не насиловал, все произошло, судя по твоему рассказу, по обоюдному согласию, так что не строй из себя оскорбленную невинность, во-вторых, Анри сказал же тебе, что он не твой отец...
ЮЛИЯ. Сказал, но в какой момент? Когда уже все произошло, а ужас остался.
КАМИЛЛА. Никакого ужаса, минута, другая, роли не играют, главное, все-таки, согласись, в том, что ты испытала сполна то блаженство, то наслаждение, ту боль, в конце концов. Да, через это проходит каждая женщина, но не всем так везет с первым мужчиной, как тебе, дорогая моя.
ЮЛИЯ. Хочешь сказать, что ты нарочно умотала на съемки, чтобы оставить меня наедине... Боже мой, ты все знала?!
КАМИЛЛА. Ничего я не знала, но, скажем так, подозревала. Честно говоря, мне с самого начала не очень нравилась эта идея...
ЮЛИЯ. Инцест ты называешь идей?! Ты обо мне подумала? Впрочем, я забыла: тебе же больно, когда ты думаешь.
КАМИЛЛА. Но Анри убедил меня...
ЮЛИЯ. Вы обсуждали это?! У меня просто нет слов...
КАМИЛЛА. Когда женщина понимает, что мужчина ребенок, то она знает о мужчинах все, поэтому я уступила ему. И потом, прости за откровенность: ты, не выходя из дома, получила все то, о чем может только мечтать юная невинная девушка, но вместо слов благодарности я слышу только упреки и бесконечные истерические вопли. Что ты от меня хочешь?
ЮЛИЯ. Пятьсот баксов за генетическую экспертизу.
КАМИЛЛА. Пятьсот так пятьсот. Чеком или наличными?
ЮЛИЯ. Наличными, Камилла, наличными и, желательно, с процентами за те, как ты говоришь, две минуты ужаса и неделю ожидания анализа.
КАМИЛЛА. Завтра ты получишь свои деньги. Все?
ЮЛИЯ. Нет.
КАМИЛЛА. Какая ты кровожадная!
ЮЛИЯ. И гадкая, и бесчувственная, и жестокая и ect. Я хочу знать мое настоящее имя, а заодно и твое. Вот только не надо заламывать руки и разыгрывать трагедию, на актрису ты не тянешь, но в настоящий момент, вполне могла бы стать героиней рекламного ролика памперсов для женщин неопределенного возраста с неадекватным воображением и беспечно проведенной молодостью.
КАМИЛЛА. Моя бедная, моя несчастная Камилла, что ты могла еще ждать от приемной дочери!
ЮЛИЯ. Не пытайся меня разжалобить, не на ту напала!
КАМИЛЛА. Это уж точно, не на ту, Лаура.
ЮЛИЯ. Ах, Лаура! Очень интересно, интуиция никогда меня не обманывала. Поэтому ты не протестовала против моего сценического псевдонима? А твое? Твое имя? Неужели ты думаешь, что я поверила в фантастическую историю с бабушкой супер- мега- кинозвездой? Не стесняйся, выкладывай.
КАМИЛЛА. Надеюсь, Лиза, ничего не узнает, мне не хотелось портить девочке карьеру.
ЮЛИЯ. Господи, ты и ей успела задурить голову? Ничего не обещаю, но, по крайней мере, постараюсь не касаться этой темы. И последнее.
КАМИЛЛА. Не пугай меня! Лиза — дочь Анри? О, ужас!
ЮЛИЯ. Нет, это был бы чересчур крутой наворот, хотя и не без подоплеки... Однако я не закончила, через две недели после того, как я убежала от вас, мы встретились с Анри в заранее условленном месте и прожили еще почти пять, с небольшими перерывами, лет. Вот, мама, больше мне скрывать от тебя нечего, я чиста перед тобой.
КАМИЛЛА. Нет, каков мерзавец!
ЮЛИЯ. Поразительно, но как ты, однажды обжегшись на нашем придурке по жизни — маркизе Адольфо ди Монтефиоре, могла полюбить беспрерывно рефлексирующего мужчину, который к тому же не умел и не умеет зарабатывать деньги.
КАМИЛЛА. Зато он умеет рассказывать прелестные сказки. Постой, но когда ты убежала, он закатил мне такой кромешный скандал, будто бы я подавила его индивидуальность, — Анри уверял меня, что отказался от идеи сделать тебя женщиной, я даже внутренне перекрестилась, — он тогда вопил, как резаный, что потерял свой стиль, что ему жизненно необходимо уйти и куда-нибудь уехать, очистить душу от грехов, чтобы вновь обрести себя, а на самом деле... Да, прекрасный подарок на день рождения!
ЮЛИЯ. Не обессудь, какой есть.
КАМИЛЛА. Спасибо, дорогая, меня просто распирает от счастья!
ЮЛИЯ. Ты куда?
КАМИЛЛА. У меня свидание. С саркофагом. Я должна это пережить!
Камилла скрывается в будуаре.
ЮЛИЯ. Сука! Какая я сука! Базарная, агрессивная, обдолбавшаяся истеричка! (Обессиленная падает на диван). Фу, наконец-то это закончилось. Ни за что бы не поверила, что подобное могло происходить когда-нибудь и с кем-нибудь. Какой-то утопический реализм, будто он, словно призрак, преследовал нас и все записывал. А может быть, он действительно... (Надевая очки, подходит к зеркалу). И что ты об этом думаешь? Не знаю, не знаю, у меня «крыша» тихо отъезжает от всех этих наворотов. Но какой у него взгляд, руки, рот потрясающий, сочный, вкусный... а попка...
Резко раскрываются створки зеркала, и появляется Камилла в роскошном темно-синем кимоно. Юлия в испуге отскакивает к креслу и, сдернув очки, садится на подлокотник.
КАМИЛЛА. К слову, о памперсах. Ты не права, мне тут предложили очень яркую... Эй, что ты там прячешь? Очки? Что-нибудь серьезное?
ЮЛИЯ. Нет, небольшая, просто малюсенькая близорукость, очки нужны только для чтения. Не хотела тебя расстраивать.
Вдруг резко распахивается входная дверь.
Камилла и Юлия в испуге застывают.
На пороге следом за громадной спортивной сумкой появляется Лиза в сиреневом топе, джинсовой куртке на косой молнии, выбеленных джинсах, рваных на коленях, и высоких розовых кроссовках.
ЛИЗА. Ай-ай, обо мне опять плохо говорят?
ЮЛИЯ. Нет, ты слишком рано пришла.
КАМИЛЛА. Я уже и не надеялась, что ты появишься.
ЛИЗА. Прости, Камилла, никак не могла решить какие трусики надеть. (Забрасывает сумку в свою комнату). И потом, всю свою жизнь я только тем и занимаюсь, что стараюсь оправдывать чьи-то ожидания, зачем же прерывать порочную традицию. Классный прикид. К чайной церемонии готовитесь? Здравствуй, мама.
ЮЛИЯ. Ты изменилась.
КАМИЛЛА. По-моему, немного похудела.
ЛИЗА. Вам виднее.
ЮЛИЯ. Судя по блеску глаз, чистым волосам и спокойному make up’у, мужчины стали другие. Это хорошо, а то мне казалось, что ты так и не расстанешься со страхом что-нибудь испортить.
КАМИЛЛА. Оставь девочку в покое. Мужчина как сквозняк: влетает в первую попавшуюся дыру. И потом, сколько раз можно повторять, Юлия, что грех — это когда плоть противиться духу, а не наоборот. К тому же, если девочка вобьет себе в голову, что ее непременно хотят изнасиловать, то она никогда не встретит настоящего мужчину, и ты не станешь бабушкой.
ЮЛИЯ. Не думала, что ты так страстно мечтаешь стать прабабушкой.
ЛИЗА. Прости ее, Камилла, она слишком давно закончила школу, поэтому забыла, что не только деньги умеют размножаться.
ЮЛИЯ. Если хочешь преуспеть в жизни, преврати сердце в жабу. Старинная итальянская поговорка.
ЛИЗА. Тебе это удалось, мамочка.
КАМИЛЛА. Прекратите вашу бесконечную корриду. Он красив?
ЛИЗА. Скорее нет, чем да.
КАМИЛЛА. Умен?
ЛИЗА. Скорее да, чем нет.
КАМИЛЛА. Ты с ним спишь?
ЛИЗА. Так, чуть-чуть.
ЮЛИЯ. Молод, надеюсь?
ЛИЗА. Не угадала. Старики и виски — наш семейный порок.
ЮЛИЯ. Я люблю джин.
ЛИЗА. Хоть в чем мы отличаемся. Молодые, Камилла, как тебе, наверное, известно, предпочитают словам действия, но я, к счастью, быстро вышла из того возраста, когда интересует только эрекция партнера. Мужчины же под сорок предпочитают, чтобы их слушали, а я люблю слушать, но когда мне это надоедает, беру инициативу в свои руки. Ему это нравится. И мне тоже.
ЮЛИЯ. Иллюзии, моя милая, стоят дорого, очень дорого, особенно когда за них приходится платить.
КАМИЛЛА. Да, но было бы гораздо лучше, если бы за них расплачивались другие.
ЛИЗА. А ради чего жить, мама? Ради счета в банке? Славы? Жить нужно ради любви и только ради любви. А участвовать в борьбе за выживание, когда думаешь только руками, это смертельно скучно. Любовь, мама, правит миром.
ЮЛИЯ. Любовь правит мужчиной. Вернее, его инстинктами. Но раньше ты предпочитала...
ЛИЗА (вполголоса). Если мне не изменяет память...
ЮЛИЯ. …если мне не изменяет память, исключительно острые ощущения...
ЛИЗА. Теперь только в постели, мама, только в постели.
ЮЛИЯ. ...вспомнить хотя бы ту мерзкую историю с волосатым как обезьяна рокером Дани, когда они решили, как ты говоришь, мама, поиграть в «дом».
КАМИЛЛА. Это не я, а Теннесси Уильямс.
ЮЛИЯ. Не важно. Представляешь, этот восемнадцатилетний подонок уже раздел ее и пытался уложить на старый диван, ну тот, что остался на чердаке от нашего «злого гения» Анри, а ей было всего тринадцать... Если бы я вовремя не приехала со съемок...
ЛИЗА. Да, мама, несмотря на твое страстное желание сделать из меня красивую игрушку, которая стала бы частью твоего безупречного имиджа, в тринадцать лет с половиной лет, когда ты укатила с очередным мужем на океан, я благополучно, при непосредственной поддержке одного нашего общего знакомого, вступила в союз со своим вторым «я».
ЮЛИЯ. Не хочу даже слушать!
ЛИЗА. Не волнуйся, это вредно для здоровья, цвет лица испортится, и лишние морщины избороздят твою врожденную непорочность, не говоря уже целлюлите, и потом ничего страшного не произошло, поддержка вашего непризнанного гения была чисто платонической.
ЮЛИЯ. Нет, ты явно хочешь спровоцировать меня и заодно бабушку на скандал. Что за тяга такая все разрушать?
ЛИЗА. Но сейчас, мне кажется, что мы достигли с ним абсолютной гармонии.
ЮЛИЯ. С кем? С Анри?
ЛИЗА. Да, природа наградила тебя не только красотой и талантом, но очаровательной, на грани глупости, непосредственностью. Кажется, я говорила что-то о своем втором «я». Или нет? Тогда, извини. Однако самое время хлопнуть по стаканчику за здоровье именинницы. А потом я пойду и тоже переоденусь во что-нибудь восточное. (Наливает Камилле и себе виски, а затем делает привычную смесь джина с тоником для Юлии). Любви, удачи и добрых снов, маркиза Камилла ди Монтефиоре, остальное, как говорит мой «старикашка», лишь приятные последствия.
Выпив, Камилла и Юлия садятся на диван, а Лиза, кусая банан, бредет вдоль стен, рассматривая фотографии.
КАМИЛЛА (задумчиво). Да, мужчины всегда охотятся за ангелами, а в постели хотят видеть демона, ну или на крайний случай врага. Однако, как ни прискорбно, Лиза права, и все эти хорошенькие мальчики похожи на велосипедные насосы, много телодвижений и никакой нежности.
ЮЛИЯ. А как же твой «божественный» нибелунг?
КАМИЛЛА. Оставь мальчика в покое, он экспонат для моего пантеона.
ЮЛИЯ. Да как вы не понимаете: влюбленным категорически нельзя жить вместе, они или разбегутся через две недели или сведут друг друга с ума. Любовь — это такая вещь, которая всегда плохо кончается.
КАМИЛЛА. Опять чисто мужская мысль! Удивляюсь, когда и где ты умудряешься понабраться подобных глупостей?
ЛИЗА. Камилла, все мы сотканы из плагиата.
ЮЛИЯ. Должна вас разочаровать, я все еще сплю с мужчинами, хотя, может быть, стоит задуматься об альтернативе, чтобы мать и дочь начали, наконец, воспринимать меня всерьез. Лиза, я с тобой разговариваю, куда ты смотришь?
ЛИЗА (у пианино). Мои глаза, куда хочу, туда и смотрю! Она: «Ах, милый, я тебя не понимаю». Он: «Никаких отговорок, через пять минут жду тебя в женском туалете!» Она: «Зачем?» Он: «Будем мстить».
ЮЛИЯ. И к чему рассказала эту мерзость?
ЛИЗА. Ты действительно хочешь знать или, как обычно, прикидываешься? Ой, мама, я тебя умоляю, вот только не надо разыгрывать святую простоту и заламывать руки. Ты, конечно, прекрасная актриса, но, прости, на этот раз я тебе ни за что не поверю.
ЮЛИЯ. Прекрати издеваться, слушать противно!
ЛИЗА. Нормальный секс ночью, в темноте, под стеганым одеялом, без ожесточенных всхлипов, восхитительного, пронзающего вселенную крика оргазма не может быть фактом искусства. Любовь — это не всегда то, что мы хотим или должно быть, про счастливую любовь не снимают кино. О боли, вот о чем можно рассказать гораздо больше и фантастически интересно.
КАМИЛЛА. О чем она? Ничего не понимаю! Вместо тихого семейного праздника вы устроили здесь какой-то сумасшедший дом!
ЮЛИЯ. Ты меня спрашиваешь? В отличие от меня, твоей «неблагодарной» дочери, которая, несмотря на сверхзанятость, вспомнила о твоем юбилее и приехала в родной дом, ты, прекрасно зная о наших распрях, тем не менее пригласила мою дочь, причем без моего на то позволения, как говорят русские, выражая крайнюю степень своего недовольства.
КАМИЛЛА. Пока это мой дом и я не настолько стара, чтобы вы мной помыкали.
ЛИЗА. Успокойся, Камилла, она делает вид, что не поняла о чем речь, а я всего лишь напомнила еще об одной любимой традиции нашей замечательной однополой семьи, о неистребимой страсти предаваться пороку в туалетных комнатах.
КАМИЛЛА. Как? И ты тоже?!
ЛИЗА. Нет, меня подобные экзерсисы не возбуждают, хотя предлагали и неоднократно.
ЮЛИЯ. Она нарочно морочит нам голову, а на самом деле проигрывает сцену из своего очередного дешевого фильма.
ЛИЗА. А разве ты делаешь не тоже самое?
ЮЛИЯ. Оставь свои пошлые намеки. Терпеть не могу двусмысленности!
ЛИЗА. А что ты так испугалась? Лучше скажи: почему ты бросила «Дядю Ваню»? Местами я не могла оторвать от тебя глаз, а сцены после грозы и с Астровым, просто нет слов, фантастика!
ЮЛИЯ. Никакой фантастики. Хороший режиссер простроил все так, что, даже если захочешь, не выскочишь из рисунка роли.
ЛИЗА. Тогда почему?
ЮЛИЯ. Бросила и бросила. В конце концов, я не собираюсь ни перед кем отчитываться, а тем более перед тобой.
ЛИЗА. Да, ты в своем репертуаре! Много эмоций и никакой логики. Кстати, Камилла, о каком таком юбилее речь, тебе всего 57... Еще одна семейная тайна? У-у, как все запущено, давайте, давайте, колитесь. Можно по очереди.
ЮЛИЯ. За что ты нас так ненавидишь?
ЛИЗА. Не вас, не вас...
ЮЛИЯ. Меня? Но почему?
ЛИЗА. Лучше не спрашивай, если, конечно, ложь тебя не успокоит.
ЮЛИЯ. Как устала от твоих бесконечных провокаций. Невыносимо, когда дочь придумывает всякие небылицы, лишь бы сделать больно родной матери. Откуда в тебе столько жестокости?!
ЛИЗА. Думаю, это наследственное, но скорее от тебя, отца же ты от меня скрываешь. Послушай, а может, ты сделала искусственное оплодотворение? Классно, девчонка из пробирки! Не-е, я конкретно тащусь!
ЮЛИЯ. Прости, мама, но у меня нет больше сил терпеть ее издевательства, особенно, когда человеку из чистого эгоизма хочется покуражиться. Сейчас я быстренько соберу вещи и покину наш, извини, твой дом и оставлю вас в покое.
ЛИЗА. Удивила, вот так удивила. Раньше я думала, что только мужчине можно внушить чувство вины.
ЮЛИЯ. В отличие от тебя, моя ненаглядная, я предпочитаю молчать и изредка слушать, а не полоскать других в своих комплексах. (Уходит в свою комнату).
ЛИЗА. Как ее плющит! Лихо закручено?! Да?
КАМИЛЛА. По-моему, чересчур.
ЛИЗА. Но как она поразительно тонко чувствует ситуацию, а?! Вот что значит школа и опыт — ни одного прокола!
КАМИЛЛА. Прости, но меня все время преследует подлое ощущение, будто я умерла и наблюдаю эту историю со стороны. Все это очень странно и необычно.
ЛИЗА. Как ты не понимаешь, в этом весь кайф! Не удивлюсь, если она сейчас вернется с чемоданом, это в ее духе, и устроит нам грандиозный душевный стриптиз, чем мы не преминем воспользоваться и узнаем еще какую-нибудь тайну. Не, Камилла, это полный улёт!
КАМИЛЛА. А ты не перебарщиваешь? И что это за история: «приходи в женский туалет, будем мстить»?
ЛИЗА. Небольшая импровизация по ходу дела, но на заданную тему, хотя нечто подобное было.
КАМИЛЛА. Неужели?.. Ужасно!
ЛИЗА. А наблюдать десятилетней девочке, как этот мерзкий нимфоман Анри, который назывался моим отцом, затаскивает твою мать в женский туалет аэропорта, ставит в позицию и, накручивая ее волосы на руку, начинает творить свое гнусное дело, приговаривая при этом всякие гадкие словечки. Это не ужасно?! Посмотрела бы я на тебя!
КАМИЛЛА. Она сказала, что он твой отец?
ЛИЗА. Нет, но я так думала. Тогда думала. Но потом появились другие претенденты и я отказалась от этой идеи.
КАМИЛЛА. Он к тебе приставал?
ЛИЗА. Еще чего, я бы его убила. Нет, он делал вид, что не замечает меня, хотя иногда пытался похлопать по попке и потрогать прочие выпуклости, но больше всего он любил поглядывать.
КАМИЛЛА. К сожалению, Анри слишком рано, еще до встречи со мной, постарел. Наверное, лет в двадцать пять, поэтому его и тянуло на женщин зрелого возраста.
ЛИЗА. А как же мама?
КАМИЛЛА. Ты и это знаешь?
ЛИЗА. Не знаю, но догадывалась. Было что-то неуловимое в их бесконечных пикировках.
КАМИЛЛА. Юлия — это особый случай.
ЛИЗА. Угу, особый. Семь мужей, не говоря уже...
КАМИЛЛА. Ничего не поделаешь, такой уродилась. Что касается Анри, то к годам тридцати пяти он утерял вдохновение, начал повторяться и практически перестал заниматься со мной любовью. К психоаналитику он идти отказывался: видите ли, он сам кого-то хочешь вылечит, психолог доморощенный. Я не выдержала и удрала к Баркину на съемки «Киндерсюрприза».
ЛИЗА. И ты так спокойно говоришь об этом? Какая-то смазливая девчонка, пусть даже твоя дочь, укладывает в постель любимого мужчину, и ты спокойно отпускаешь их... Это круто, Камилла!
КАМИЛЛА. Истинное искусство, девочка моя, всегда требует жертв. Она ведь была как юла, и у меня сложилось впечатление, что она вряд ли будет склонна к долгосрочным отношениям, поэтому и попросила Анри об одолжении. Но тогда я даже предположить не могла, что они сговорились, это, во-первых, а во-вторых, только без эмоций прошу тебя, Юлия не моя дочь...
ЛИЗА. А она знает?
КАМИЛЛА. Теперь знает, мне пришлось лишь подтвердить, Анри еще тогда все ей рассказал, она даже сделала генетический анализ.
ЛИЗА. Чем дальше, тем интереснее. С вами не соскучишься. А как это вообще случилось? Ты бесплодна или это месть?
КАМИЛЛА. Сначала месть, потом, к несчастью, оказалось первое. Я взяла ее из приюта после того, как разошлась с Адольфо, я была разбита на кусочки и это первое, что пришло мне в голову, чтобы попытаться собрать себя, к тому же я осталась совсем без средств и мне, к счастью, удалось внушить ему, что Лаура его дочь.
ЛИЗА. Ее зовут Лаура? Красивое имя.
КАМИЛЛА. Да, красивое. Имена — это второе, что после недостроенных дворцов всегда удавалось итальянцам, но Анри показалось, что оно ей не подходит.
ЛИЗА. Она знает?
КАМИЛЛА. Теперь — да, но вскоре после ее удочерения я познакомилась с Анри и благополучно рассталась с Адольфо, оставив его в полной уверенности, что он рогоносец. Представляешь, какой это удар для аристократа, а тем более итальянца?!
ЛИЗА. Юлия... Что-то из юношеских комплексов вашего несравненного Анри?
КАМИЛЛА. Не знаю. Он никогда не распространялся на тему своего детства, но оно у него темное и явно не без изъянов.
ЛИЗА. Ты читала его последний роман?
КАМИЛЛА. Я вообще не читала его романов. Его стиль кажется мне сложным и вычурным. К тому же я всегда терпеть не могла мистику, которую он с пафосом называет «метафизикой любви».
ЛИЗА. Да, если грузит, то по полной.
КАМИЛЛА. Мне вполне хватало рецензий, чтобы не попасть в неловкое положение.
ЛИЗА. Анри давно забыт. Последним ее увлечением был Набоков. После «Лолиты» с ней даже случилась истерика, ее реально заглючило, поэтому мне пришлось на неделю уложить ее в клинику, а когда она вернулась, то все и произошло.
КАМИЛЛА. Ты мне ничего не рассказывала.
ЛИЗА. Не хотела, чтобы ты ввязывалась в эту гадкую историю, поэтому тогда и наплела тебе о романе с олимпийским чемпионом по биатлону, который будто бы ей жутко не понравился, потому что в мое отсутствие он хотел ее трахнуть, а на самом деле на второй день после выхода из клиники нашу красотку вдруг ни с того ни сего круто вольтануло, даже не помню по какому поводу.
КАМИЛЛА. Да, вы друг друга стоите
ЛИЗА. А то! Я тоже конкретно завелась, но быстро сообразила, что лучше свинтить, чем выслушивать ее виражи.
КАМИЛЛА. Иногда я думаю, что не только Анри с его фантазиями и юношескими комплексами виноват в том, что ее понесло... Мне надо было раньше рассказать сколько ей лет, она ведь в школе жутко переживала по поводу своего не вполне адекватного физического развития, но мальчишки ходили за ней толпами, а ей это льстило.
ЛИЗА. Послушай, Камилла, ходили слухи, да и мама, когда я её спрашивала, многозначительно молчала, лишь бровь выгибала, будто бы эта безупречно истощенная красотка...
КАМИЛЛА. Слухи и легенды появляются лишь тогда, когда мы этого хотим, чтобы они появились. Конечно, не хотелось бы тебя разочаровывать, девочка моя, но я точно такая же, как и твоя мама, приютская крыса.
ЛИЗА. Камилла, я от тебя торчу! За это надо выпить!
Целуются, выпивают и очищают по очередному банану. Обласкав языком кончик банана, с возгласом: «Обожаю бананы!» — Лиза плюхается в кресло.
КАМИЛЛА (садясь напротив). Однако другим об этом неприглядном факте нашей с твоей мамой биографии знать необязательно, не стоит без нужды развеивать слухи и легенды. В таких случаях правда непростительна. Как когда-то говорил Анри, слухи и легенды — это поэтическая часть нашей тусклой обыденной жизни. Ладно, хватит об этом, ты лучше скажи: что ты сама хочешь в этой жизни?
ЛИЗА. Ничего умопомрачительного, хочу перенять ваши пороки. Шучу. Но вы с мамой так очаровательны в своем невинном стремлении согрешить.
Бросив на стол шкурку банана, Лиза направляется в свою комнату.
КАМИЛЛА. Запомни: нет проступков, есть только поступки, — это единственный способ избавиться от комплексов, вернее — от большинства комплексов. Но количество не всегда переходит в качество. Я, например, никогда и ни с кем не спала, кроме своих мужей.
ЛИЗА (выглядывая). У тебя никогда не было любовников? Шутишь? Никогда-никогда?
КАМИЛЛА. Любовникам не нужна любовь, они хотят лишь всколыхнуть угасающую душу и плоть.
ЛИЗА. И все равно круто. С днем рождения, бабушка!
Подкравшись, Лиза обнимает Камиллу лапами огромного игрушечного льва.
КАМИЛЛА. Какой милый! Смешной и лохматый! Боже мой, он мне улыбается! Спасибо, родная! Прелесть! А знаешь, назову-ка я его Анри. Он будет со мной спать. Ты будешь спать со мной, красавчик? По глазам вижу, что будешь, усатый мой царь зверей.
ЛИЗА. Камилла — ты супер! Не, я конкретно на тебя повелась.
КАМИЛЛА. Боже мой, и что у вас за язык такой!
ЛИЗА. Прости, больше не буду, но, сама понимаешь, я не позволила бы себе ничего подобного, если бы в этом не было необходимости.
КАМИЛЛА. Ты должна так разговаривать?
ЛИЗА. Не я, она. Она этакая нынешняя безбашенная штучка. Поэтому мне надо примериться, вжиться, привыкнуть, ну и так далее... Да что я тебе объясняю, ты сама прекрасно знаешь.
КАМИЛЛА. И все равно, чересчур много слэнга. Впрочем, вам виднее, у каждого, как говорят англичане: «свой скелет в шкафу». Но не ты, а твоя мать меня сегодня окончательно поразила. Представляешь, она завела роман с патологоанатомом и называет его режиссером анатомического театра. Меня бы удар хватил!
ЛИЗА. Патологоанатом? Странная фантазия. Надо будет запомнить. Ты дочитала?
КАМИЛЛА. Нет, Юлия приехала. И зовут его... Никогда не догадаешься.
ЛИЗА. Генри. Она сказала, что у нее с ним роман?
КАМИЛЛА. Разве поймешь, когда она говорит правду, а когда фантазирует, иногда в ее голову приходили да и приходят такие идеи, от которых у меня не то, что мурашки по коже, а волосы на голове шевелятся.
ЛИЗА. Это у нас семейное, судя по последним откровениям.
КАМИЛЛА. Но первенство, безусловно, принадлежит ей. Она абсолютно непредсказуемый ребенок, я всегда ее боялась. Что с тобой? Тебя тошнит? Боже мой!
ЛИЗА. Наверное, она в виски яду подсыпала... или рвотного.
Зажав рот, заметавшаяся по гостиной Лиза подбегает к бронзовому сосуду и открывает крышку.
КАМИЛЛА. Ой, Лиза, что ты делаешь, там мой Герман!
ЛИЗА. Тогда зачем ты положила туда телефон? Там еще нет мобильной связи. И потом, он, наверное, и не в таких передрягах побывал. Ой, как мне плохо! Проклятый токсикоз!
КАМИЛЛА. Ты беременна?
ЛИЗА. Кто? Я? Да ты что, просто так вырвалось... вместе с кишками. А вот и моя дорогая мамочка пожаловала со «своим скелетом» наперевес. Приготовься, Камилла, сейчас она всех нас испепелит.
На пороге своей комнаты появляется Юлия в роскошном вечернем платье из фиолетового шелка, длинных белых перчатках и сигаретой в костяном мундштуке.
ЮЛИЯ (указывая мундштуком на льва). Удачный подарок, главное, своевременный. Между прочим, она всех своих любовников звала Анри, так что, я не стала бы обольщайся по поводу ее, как ты выражаешься, крутизны. Ай-ай, мама, нехорошо обманывать наивных девочек.
ЛИЗА. Ой, мамочка, привет! Ты подслушивала? Ай-ай! Сколько же мы с тобой не виделись?! Страшно подумать, целых три года!
ЮЛИЯ. Не ерничай, не на ту напала!
ЛИЗА. Как можно, Лаура! Глупо с тобой соревноваться, себе дороже.
ЮЛИЯ. Ты ей рассказала? Зачем? Впрочем, мне абсолютно все равно. Она обманула, подло обманула меня, маленькая лгунья, и я не намерена терпеть, чтобы моя собственная дочь превращала меня в безвольную дуру, склонную исключительно к извращенным удовольствиям.
КАМИЛЛА. Успокойся, Юлия, девочке плохо, ее тошнит.
ЮЛИЯ. Подавилась собственным ядом? Ничего, от этого не умирают. Потошнит, потошнит и перестанет.
ЛИЗА. Камилла, я же говорила — она само воплощение доброты, куда там бедному Иисусу с его: «Возлюби ближнего как самого себя».
КАМИЛЛА. Не богохульствуй в моем доме! Это неприлично.
ЮЛИЯ. Неприлично? Да она не знает, что это такое.
ЛИЗА. Смотри, Камилла, сейчас из складок роскошного платья от «Christian Dior» появится «ее скелет», и она сразит нас стрелами своего праведного гнева. Обман опустим, начни с извращений, это возбуждает.
ЮЛИЯ. И кто из нас извращенец? А начнем мы с того, что ты тогда была в летнем лагере и не могла видеть той сцены в туалете. Это во-первых.
ЛИЗА. Допустим. А что во-вторых? Если есть первое, значит должно быть и второе, иначе первое было бы единственным.
ЮЛИЯ. Во-вторых... Ах да. К тому времени я уже окончательно разошлась с Анри. Зачем ты все это придумала? Зачем все эти бесконечные шпильки? Кого ты хочешь эпатировать? Здесь нет зрителей! Ответь, только честно, чего ты добиваешься?
ЛИЗА. Ничего не добиваюсь, это во-первых. Во-вторых, судя по тому, как ты завелась, та сцена была. Этого-то ты не будешь отрицать? Или «ты не могла видеть той сцены в туалете» случайно вырвалось?
КАМИЛЛА. Да, согласись, глупо злиться на то, чего никогда не было.
ЮЛИЯ. Однако вы спелись.
ЛИЗА. Подожди. Закатить истерику ты еще успеешь! Кстати, ты привита от бешенства?
ЮЛИЯ. Оставьте меня в покое!
Она порывисто подходит к стеклянному столику и, затушив сигарету в пепельнице, садится в кресло, забросив ногу на ногу.
ЛИЗА. Не-е, мама, раз уж начали, так давай доведем логику нашего сюжета до абсурда, до полного абсурда, иначе мы никогда не выберемся из паутины тайн и недомолвок.
КАМИЛЛА. Прекратите сейчас же расстреливать друг друга намеками, мне страшно становится. Ваш сюжет явно куда-то не туда заворачивает.
ЛИЗА. Не бойся, Камилла, до смертоубийства не дойдет. Знаю я ее приемчики: перед плачущей женщиной никто не может устоять, даже самый крутой мачо. В-третьих, откуда было мне знать, что ты с Анри разошлась, если я была в летнем лагере, а ты даже не удосужилась мне позвонить? Могла бы и поинтересоваться здоровьем дочурки.
ЮЛИЯ. Не морочь голову, ты прекрасно помнишь, что я была на съемках «Скользкого трио» на другом конце света. И все равно, я не понимаю, как ты...
ЛИЗА. К счастью, мама, и в этом твоя неотразимая прелесть, логика и здравый смысл никогда не были твоими достоинствами. После моего возвращения ты весьма красочно, не называя имен, описала эту сцену во всех подробностях и нюансах подруге по телефону...
ЮЛИЯ. Ты подслушивала? Это гадко!
ЛИЗА. Разве я виновата, что ты родила меня с ушами? Да и с воображением, надо честно признаться, ты не поскупилась.
ЮЛИЯ. Все, оставьте меня! Ничего больше слышать не хочу!
ЛИЗА. А палитра запахов — просто поэзия!
ЮЛИЯ. Нет, вы не понимаете! Ничего не понимаете! Я говорю ему...
КАМИЛЛА. Кому ты говоришь?
ЮЛИЯ. Твоему гениальному Анри! Я говорю: «Хочу». А он мне:«Я сегодня скучен». Я: «А мне все равно, это твой супружеский долг». Он: «Мне бы с самим собой разобраться». Представляете? Я: «А как же твое «дао любви?» Он: «Это учение о сдерживании эякуляции». Я: «Да сдерживайся сколько тебе угодно, а я не могу и не хочу».
ЛИЗА. «Не надо было пичкать меня мороженым, когда мне требовался самый настоящий банан!» — И она мерзко захихикала». Прости, небольшая цитата из последнего модного романа Хелен Холден. А что? По-моему, к месту.
КАМИЛЛА. Это было, когда он увлекся китайскими любовными ритуалами. Но тебе, как всегда, не хватило терпения, не то он совершенно поразил бы тебя своими открытиями. Дорогая моя, даже в древней Греции гетеры покоряли мужчин умом, а не разнузданностью и истериками.
ЛИЗА. Камилла, ты меня пугаешь!
КАМИЛЛА. Да, он иногда заглядывал ко мне... поплакаться, и не вижу в этом ничего предосудительного.
ЛИЗА. Только поплакаться?
ЮЛИЯ. Павиан! Отвратительный, пошлый, сексуально озабоченный павиан! И после этого он устраивает мне в аэропорту оргию в туалете. Понятно, кому он мстил! Могла бы и предупредить свою недалекую и агрессивную дочь. Я с огромным удовольствием подарила бы тебе обратно этого гениально-генитального павиана.
КАМИЛЛА. Прости, я виновата, что так и не смогла привить тебе хороших манер, но еще не поздно: Запомни, это дурной тон дарит то, что не хочешь оставить себе. Помимо всего прочего, я тогда была, как тебе известно, замужем за Германом. К тому же это не гигиенично. Анри знал, насколько я щепетильна в подобных вопросах, поэтому не на что иное не претендовал. И оставим его, он — прошлое. Да и не забывай, у меня день рождения.
ЛИЗА. Да, ничто так не портит жизнь, как запоздалая и внезапная эрекция гения.
ЮЛИЯ. Вот именно! Не рассчитывай, что я тебе поверю после того, что узнала сегодня.
КАМИЛЛА. Хорошо, сознаюсь, было, но один раз. Он был на грани самоубийства, ты устроила ему очередную кромешную истерику, разбила губу, вывернула руку. Не могла же я его оставить одного в таком состоянии без ласки и нежности.
ЛИЗА. Да, замечательная у нас семейка! Ну что, выдохлись, наконец? Энергия разрушения иссякла? Семейные тайны на сегодня исчерпаны? Или нет? Камилла? Мама? Кто нанесет последний штрих нашей истории?
КАМИЛЛА. Не знаю, но мне сегодня показалось, что я впервые изменила своим воспоминаниям.
ЮЛИЯ. Я тебя умоляю, мама, не путай свои легенды с воспоминаниями, это банально и пошло. Итак, Лиза, что ты хочешь от меня услышать? Но прежде скажи...
ЛИЗА. Чего я хочу от жизни? Пройти по ней босиком.
ЮЛИЯ. Романтично, но очень больно!
ЛИЗА. Не сомневаюсь. Однако мне почему-то все время кажется, что ты упорно пытаешься что-то скрыть от меня.
КАМИЛЛА. Да, Юлия, почему бы тебе не рассказать дочери о твоем последнем романе? У тебя еще не было таких мужчин, это так интересно. Отвратительно и загадочно.
ЮЛИЯ. Недержание, это чисто старческое. Прости, мама.
КАМИЛЛА. Посмотрим на тебя в моем возрасте, если сейчас ты... Нет, даже не хочу об этом думать. Не забывай, у меня день рождения, поэтому я настаиваю, нет — требую, чтобы ты рассказала нашей девочке о патологоанатоме, то есть я хотела сказать о твоем режиссере анатомического театра.
ЛИЗА. Его, кажется, зовут Генри? Забавное совпадение.
ЮЛИЯ. Я сказала бы закономерное, как, впрочем, и все остальное в нашем уникальном семейном союзе.
КАМИЛЛА. Самая главная закономерность, когда нет никаких закономерностей.
ЮЛИЯ. Ой, мама, я тебя умоляю, прекрати к месту и ни к месту цитировать живых классиков метафизического романа. Анри умрет... Прости, но ведь когда-нибудь он умрет, через неделю его забудут и начнут цитировать кого-то другого...
ЛИЗА. И все же, несмотря на то, что наш уникальный семейный союз давно и устало бродит кругами по любовному пепелищу под названием «Анри», я хотела бы...
КАМИЛЛА. Любовное пепелище... Красиво, черт побери! Ой, простите, вырвалось. Пепелище любви... Очень поэтично.
ЮЛИЯ. Поэтично? Жестоко и цинично!
ЛИЗА. И тем не менее, мы хотим знать из-за какого такого, помимо профессии, персонажа моя великолепная мать, помешанная на артистической карьере не меньше, чем на неадекватном сексе, бросила бедного чеховского «Дядю Ваню», где во всем блеске, к сожалению только на репетициях, продемонстрировала свой несравненный талант. Пожалуйста: возраст, рост, вес, цвет глаз, волос, общее телосложение. Никогда не занималась любовью в морге, наверное, захватывающе, да? Там холодно?
ЮЛИЯ. Уймись! Крови моей жаждешь, бесчувственная?! Боже, что вы сделали с моим телефоном?!
КАМИЛЛА. Ничего страшного, купишь новый. Девочке стало плохо.
ЛИЗА. Не тяни, мама, мы сгораем от нетерпения. Да и не забудь, главное у мужчины все-таки попка. У него крутая? Крепкая?
ЮЛИЯ. Как я устала, такое впечатление, будто меня всю ночь напролет...
ЛИЗА. Ой, мама, меня сейчас стошнит еще раз!
ЮЛИЯ. Ну, не знаю какая у него попка! Не видела. Он практически все время сидел.
ЛИЗА. У, как неинтересно!
КАМИЛЛА. М-да. По-моему, ты что-то не договариваешь.
ЮЛИЯ. Естественно... Хорошо, сознаюсь, я морочила вам голову, но вы же знаете насколько актеры народ суеверный. На прошлой неделе меня пригласили на главную роль в новом фильме. Так что Генри не патологоанатом, а продюсер, автор сценария и режиссер этого проекта. Очень симпатичный молодой человек. И умница, что немаловажно.
ЛИЗА. Как раз это-то совершенно необязательная деталь, особенно для мужчины.
КАМИЛЛА. Молодой? И сколько же ему лет?
ЮЛИЯ. На вид — лет тридцать пять, тридцать шесть, не больше.
КАМИЛЛА. Юлия, ты меня пугаешь! У тебя климакс?
ЮЛИЯ. Нет, я сегодня точно сойду с ума. Причем тут климакс, мама?!
ЛИЗА. И как он в постели? Ой, мама, только не делай такие глаза, мы же с Камиллой твоя семья и прекрасно знаем, что ты своего не упустишь. Ой-ой, держите меня! (Ее тошнит).
КАМИЛЛА. Юлия, какая ты бессердечная! Твоей дочери плохо, а ты стоишь в позе Наполеона и равнодушно наблюдаешь, как ее выворачивает наизнанку. Сейчас же вызови «Скорую помощь»!
ЛИЗА. Не надо никого вызывать, через несколько минут все пройдет. Мне просто надо отдышаться.
КАМИЛЛА. Выпей, водички.
ДИЗА. Не надо было виски пить.
ЮЛИЯ. И уплетать бананы, как голодная обезьяна. Какой у тебя срок?
ЛИЗА. Прости, но ты забыла кое-что сказать и кое в чем признаться. Ну же, мама! А потом мы вместе: Камилла, ты и я сочиним новые легенды.
КАМИЛЛА. Боже, да у нее жар! Ну что ты стоишь, Юлия, сделай что-нибудь?!
ЮЛИЯ. Не беспокойся, это у нее нервное, скоро пройдет. Ты уверена, что хочешь знать? Хорошо. Тебе было год и пять месяцев, когда я, не помню уже в который раз, поругалась с Анри...
ЛИЗА. А имя? Мое имя?
ЮЛИЯ. Кристина.
ЛИЗА. «Лиза» нравится мне больше. Оно мне идет. Да?
ЮЛИЯ. Естественно, Анри в то время, к счастью, отправился в Ватикан.
КАМИЛЛА. Посмотреть на Папу?
ЮЛИЯ. А что там еще делать? Потом он совершил паломничество в Сантьяго-де-Компостелла.
ЛИЗА. И давно ты догадалась?
ЮЛИЯ. Нет, не очень. Когда ты рассказала «туалетную историю», хотя с самого начала меня постоянно преследовало ощущение «дежа вю».
КАМИЛЛА. Не день рождения, а какая-то бесконечная пытка! Я с вами с ума сойду!
ЮЛИЯ. Не стоит. Я с детства терпеть не могу больниц, домов престарелых и всяких там приютов...
ЛИЗА. Я тоже. Послушай, Камилла, если бы ты дочитала сценарий, то давно все поняла бы.
ЮЛИЯ. Да, я всего лишь поддержала семейную традицию, но, кажется, наша милая проказница намерена ее прервать.
ЛИЗА. Классно ты придумала эту штуку с патологоанатомом! Полный улёт!
ЮЛИЯ. Ты думаешь?
ЛИЗА. Конечно, даже не сомневайся, сразу появляется дополнительный контекст. Генри ни за что не додумался бы!
КАМИЛЛА. Опять Генри! Какой Генри?!
ЛИЗА. Тот самый продюсер, сценарист и режиссер, в фильме которого мы втроем начнем сниматься через три недели: ты в роли бабушки, мама в роли матери, я в роли дочки и внучки. Тот самый Генри, бабуля, за которого через две недели я выхожу замуж.
КАМИЛЛА. Я не готова, это так неожиданно.
ЮЛИЯ. К чему ты не готова?
КАМИЛЛА. Сначала я должна прочитать сценарий, потом побеседовать с режиссером, потом я давно не снималась...
ЛИЗА. Камилла, ты меня умиляешь! А расстаться через шесть месяцев с нашей семейной традицией и стать прабабушкой ты готова?
ЮЛИЯ. Надеюсь, на этот раз будет мальчик.
ЛИЗА. А вот и нет.
КАМИЛЛА. Я чувствую себя полной дурой!
ЮЛИЯ (открывая бутылку шампанского). Не волнуйся, мама, я тоже.
ЛИЗА. Вам так это идет. С днем рождения, Камилла!
ЗАНАВЕС
Автор предлагает еще один вариант финала пьесы...
КАМИЛЛА. Я чувствую себя полной дурой!
ЮЛИЯ (открывая бутылку шампанского). Не волнуйся, мама, я тоже.
ЛИЗА. Вам так это идет. С днем рождения, Камилла!
КАМИЛЛА. Зовите меня Авророй.
Вдруг из зрительного зала с возгласом: «Стоп!» — встает крепко скроенный мужчина лет тридцати шести, в потертых джинсах, бежевой куртке и клетчатой кепке.
Пока он поднимается на сцену, из-за кулис появляются работники театра и, тихо переговариваясь, начинают убирать реквизит.
РЕЖИССЕР. Репетиция окончена! Всем спасибо! (Подходит к Лизе). Замечательно, моя дорогая! (Юлии). Прекрасно! Все очень точно. (Целует руку Камилле и, приобняв за талию, медленно направляется с ней за кулисы). Вот о чем я хотел бы с вами поговорить: как вы думаете, не могли бы мы с вами где-нибудь...
Юлия и Лиза в изумлении смотрят им вслед.
ЗАНАВЕС
© Федор Ландрин. «С днем рождения Камилла!». Опасное трио. 2006.
© Борис Горбунов. Правообладатель. 2006.
Перепечатка материала возможна только с письменного разрешения Федора Ландрина (f).
Ссылка на сайт flandrin.ru обязательна. | 
