В глубине сцены, в мгновенной вспышке света возникает человек без шапки и в пальто на голое тело.
Руки его воздеты к небу, лицо перекошено гримасой ужаса.
Это — Громов.
Свет меркнет.
Слышится неистовый лай собак и топот бегущего человека, эти звуки приближаются...
Гремит опрокинутое ведро, льется вода, слышится бабий крик: «У-у! Черт, ненормальный!»
Выбежавший на авансцену Громов падает, истошно крича: «За мной нет никакой вины!» и замирает.
Громов (приподнимаясь на руках). За мной нет никакой вины... Нет, но могу ли я поручиться, что в будущем не убью, не подожгу, не украду... разве трудно совершить преступление нечаянно, невольно, и разве не возможна клевета, наконец, судебная ошибка?.. А судебная ошибка при теперешнем судопроизводстве очень возможна, и ничего в ней нет мудреного. Да и не смешно ли помышлять о справедливости, когда всякое насилие встречается обществом, как разумная и целесообразная необходимость! Ужас! Ужас!..
К Громову подходят доктор Рагин, Дарьюшка и Никита, который со знанием дела натягивает на него смирительную рубашку.
Доктор берет руку сумасшедшего и щупает пульс, затем смотрит в раскрытые глаза.
Рагин (Дарьюшке). Холодные примочки на голову и лавро-вишневые капли... Я уж больше не приду, потому что не следует мешать людям сходить с ума.
Дарьюшка протирает потное лицо Громова белой тряпицей и причитает: «Господи Иисусе!» Никита поднимает и уводит Громова, Рагин смотрит им вслед, безнадежно машет рукой и садится за стол в своей квартире.
«...Из шести комнат его квартиры три завалены книгами и старыми журналами. Больше всего он любит сочинения по истории и философии…»
Перед Рагиным лежит раскрытая книга, а рядом с ней стоит графинчик с водкой, рюмочка и на маленькой тарелке соленый огурчик. Однако чтение его не увлекает, и он откидывается к спинке стула, забросив за голову руки, потом встает, наливает рюмку водки, быстро выпивает, закусывает и начинает ходить по кабинету из угла в угол по протоптанной в ковре дорожке.
Рагин. Сегодня примешь тридцать больных, а завтра, глядишь, привалило их тридцать пять, послезавтра сорок, и так изо дня в день, из года в год, а смертность в городе не уменьшается, и больные не перестают ходить. Оказать серьезную помощь сорока приходящим больным от утра до обеда нет физической возможности, значит, поневоле выходит обман... А в год двенадцать тысяч! Ужас! Класть же серьезных больных в палаты и заниматься ими по правилам науки нельзя, потому что правила есть, а науки... науки нет.
Входит Дарьюшка.
Дарьюшка. Андрей Ефимыч, вам не пора пиво пить?
Рагин. Нет, еще не время... Я погожу, погожу... А если же оставить философию и педантически следовать правилам, как прочие врачи? А, Дарьюшка? Для этого прежде всего нужна чистота и вентиляция, а не грязь, здоровая пища, а не щи из вонючей кислой капусты, и хорошие помощники, а не воры...
Дарьюшка. Слава Богу, что хоть плохая больница есть!
Рагин. Да и к чему мешать людям умирать, если смерть есть нормальный и законный конец каждого?
Дарьюшка, покачивая головой, продолжает стоять с выражением тупой скорби на лице. Входит Михаил Аверьяныч, потирая руки, как будто с мороза, Дарьюшка спохватывается и убегает.
Михаил. А вот и я! Здравствуйте, мой дорогой! Небось, я уже надоел вам, а?
Он лезет к Рагину обниматься, но тот останавливает его протянутой рукой, которую Михаил Аверьяныч долго и горячо трясет, приговаривая: «Дорогой мой».
Рагин. Напротив, очень рад, я всегда рад вам. (Чуть возвысив голос). Дарьюшка, как бы нам пива! Как жаль, как глубоко жаль, уважаемый Михаил Аверьяныч, что в нашем городе совершенно нет людей, которые бы умели и любили вести умную и интересную беседу.
Рагин как бы продолжает начатый несколько минут назад монолог, а Михаил Аверьяныч ходит за ним. Заметив это, Рагин усаживает его на стул около стола, а сам садится напротив, по другую сторону стола.
Рагин. Это громадное для нас лишение. Даже интеллигенция не возвышается над пошлостью, уровень ее развития, уверяю вас, нисколько не выше, чем у низшего сословия.
Михаил. Совершенно верно. Согласен, мой дорогой.
Рагин. Вы сами изволите знать, что на этом свете все незначительно и неинтересно, кроме высших духовных проявлений человеческого ума. Ум проводит резкую грань между животным и человеком, намекает на божественность последнего и в некоторой степени даже заменяет ему бессмертие, которого нет.
Михаил. А вы не верите в бессмертие души?
Рагин. Ум служит единственно возможным источником наслаждения, правда, у нас есть книги, но это совсем не то, что живая беседа и общение. Если позволите сделать не совсем удачное сравнение, то книги — это ноты, а беседы — пение.
Михаил. Совершенно верно! Эх!
Входит Дарьюшка с подносом, на котором стоят две бутылки пива и два стакана, Рагин разливает пиво, они молча выпивают.
Дарьюшка останавливается у входа в кабинет и слушает их беседу.
Михаил. Эх! Захотели от нынешних ума! Какая в России была умная интеллигенция и как высоко она ставила понятия о чести и дружбе. Давали взаймы деньги без векселя, и считалось позором не протянуть руку помощи нуждающемуся товарищу. А какие были походы, приключения, стычки, какие товарищи, какие женщины! А Кавказ? Какой удивительный край!.. А жена одного батальонного командира, странная женщина, надевала офицерское платье и уезжала по вечерам в горы одна, без проводников. Говорят, что в аулах у нее был роман с каким-то князьком.
Дарьюшка. Царица небесная, матушка...
Михаил. А как пили! Как ели! А какие были отчаянные либералы!
Рагин. Мне часто снятся умные люди и беседы с ними. Мой отец дал мне прекрасное образование, но под влиянием идей шестидесятых годов заставил меня сделаться врачом. Мне кажется, что если бы я тогда не послушался его, то теперь я находился бы в самом центре умственного движения. Вероятно, был бы членом какого-нибудь факультета. Да-с! Однако жизнь досадная ловушка. Когда мыслящий человек достигает возмужалости и приходит в зрелое сознание, то он невольно чувствует себя как бы в ловушке, из которой нет выхода. Хочет он узнать смысл и цель своего существования, а ему не говорят или говорят нелепости; он стучится — ему не отворяют; к нему приходит смерть — тоже против его воли.
Михаил. Совершенно верно... А вы не верите в бессмертие души?
Рагин. Нет, уважаемый Михаил Аверьяныч, не верю и не имею основания верить. Только трус, у которого больше страха перед смертью, чем достоинства, может утешить себя тем, что тело его будет со временем жить в траве, в камне, в жабе...
Михаил. Признаться, и я сомневаюсь. А хотя, впрочем, у меня такое чувство, как будто я никогда не умру. Ой, думаю себе, старый хрен, умирать пора! А в душе какой-то голосочек: не верь, не умрешь!.. (Он поднимается, Дарьюшка подает ему накидку, на дворе ранняя весна). Однако в какую глушь занесла нас судьба! Досаднее всего, что здесь и умирать придется. Эх!.. Доброй ночи дорогой мой.
Рагин (один). О, зачем человек не бессмертен? Зачем мозговые центры и извилины, зачем зрение, речь, самочувствие, гений, если всему этому суждено уйти в почву и в конце концов охладеть вместе с земной корой, а потом миллионы лет без смысла и без цели носиться с Землей вокруг солнца? Зачем извлекать из небытия человека с его высоким почти божественным умом?
Часы бьют полночь. Входит Дарьюшка.
Дарьюшка. Андрей Ефимыч, не пора ли вам спать?
Рагин. Я служу вредному делу и получаю жалование от людей, которых обманываю; я нечестен, Дарьюшка. Но ведь сам по себе я ничто, я только частица необходимого социального зла: все уездные чиновники вредны и даром получают жалованье. Значит, в своей нечестности виноват не я, а время. Родись я двумястами лет позже, я был бы другим...
Дарьюшка. Андрей Ефимыч, постель готова, пора уж...
Рагин. Да-да, ночь уж на дворе.
Утро следующего дня.
В кабинете появляется Рагин в нижней рубашке с полотенцем на шее. Дарьюшка в это время ставит завтрак на стол: стакан чая в подстаканнике, яйцо в подставке и бутерброд с маслом. Рагин берет стакан с чаем, делает несколько глотков, вышагивая по протоптанной в ковре дорожке. Входит Никита.
Никита. Доброе утро, ваше высокоблагородие!
Рагин. Здравствуй, Никита.
Никита. Ваше высокоблагородие, врач из уезда прибыл.
Рагин. А что Сергей Сергеич?
Никита. А Сергей Сергеич еще не приходили.
Рагин. Хорошо, хорошо, я иду...
Он выпивает залпом чай, надевает сюртук и идет вместе с Никитой в больницу. Недалеко от больницы им попадается Мойсейка, который, увидев Рагина, бросается ему навстречу.
Мойсейка. Дай копеечку.
Рагин (подавая гривенник). Как это нехорошо. Как бы этому еврею выдать сапоги, что ли...
Никита. Слушаю, ваше высокоблагородие.
Рагин. Как это нехорошо, как нехорошо...
Рагин идет дальше, а Никита, чуть отстав, начинает обыскивать карманы Мойсейки, еврей слабо сопротивляется. Около палаты прогуливается взад-вперед доктор Хоботов.
Хоботов. Черт знает, что такое, канитель какая. Не больница, а мантифолия с уксусом. (К нему подходит Рагин). Разрешите отрекомендоваться, Евгений Федорыч Хоботов.
Рагин. Андрей Ефимыч Рагин. Смотрели больницу? Нет?! Учреждение это безнравственное и в высшей степени вредное для здоровья жителей. Самое умное — выпустить больных на волю, а больницу закрыть. Смрад... В хирургическом отделении не переводится рожа. На всю больницу два скальпеля и ни одного термометра, в ванных лежит картофель. Житья нет от тараканов, клопов и мышей. (К ним подходит Сергей Сергеич, а Никита заталкивает в палату плачущего Мойсейку). Разрешите представить — Сергей Сергеич — фельдшер.
Фельдшер. А старый доктор занимался продажей спирта и завел себе из сиделок и больных женщин целый гарем... Слава Богу, что хоть плохая больница есть! В больницу ложатся только мещане и мужики, которые не могут быть недовольны, так как дома живут гораздо хуже, чем в больнице; не рябчиками же их кормить!
Рагин. Да... Сергей Сергеич любит благолепие, читает акафист, а по воскресеньям обходит палаты с кадильницей.
Фельдшер. Болеем и нужду терпим оттого, что господу милосердному плохо молимся. Да! (Крестится).
Хоботов (про себя). Хватит наводить тень на плетень. (Рагину). А что ж антисептика?
Рагин. Но что же? Что же из этого? И антисептика, и Кох, и Пастер, а сущность дела нисколько не изменилась. Болезненность и смертность все та же. Сумасшедшим устраивают балы и спектакли, а на волю их все-таки не выпускают. (К ним подходит Никита). Что тебе, Никита?
Из палаты раздаются крики Громова: «За мной нет никакой вины!.. Это насилие!.. Произвол!.. Живодеры!..»
Никита. Буйствуют, ваше высокоблагородие.
Рагин. Хорошо, хорошо, я разберусь... (Собеседникам). Вероятно, тут недоразумение. Все вздор и суета, и разницы между лучшей венской клиникой и моей больницей в сущности нет никакой... (Никите). Иду, иду...
Уходит вслед за сторожем
Фельшер. (Хоботову). Операций он не делает — отвык, да и не переносит вид крови, от крика детей у него выступают слезы на глазах, он машет руками и быстрее прописывает лекарство... А вообще, он очень внимателен и отлично угадывает болезни, особенно детские и женские... Принимает не больше пяти-шести больных, остальных принимаю я. Потом идет домой и читает, и это его не утомляет.
Хоботов. По-моему, он старый плут и подозреваю, что у него большие средства, вот такая мантифолия с уксусом.
Хоботов и Сергей Сергеич удаляются.
Рагин входит в палату № 6.
Мойсейка, раскладывающий безделушки, которые у него не успел отобрать Никита, подбегает к доктору.
Мойсейка. Дай копеечку.
Рагин (подавая гривенник). Как это нехорошо. Ведь мокро. Как бы это еврею выдать сапоги, что ли, а то простудится.
Никита. Слушаю, ваше высокоблагородие. Я доложу смотрителю.
Рагин. Пожалуйста. Ты попроси его от моего имени. Скажи, что я просил.
Громов. Доктор пришел! Наконец-то! Господа, поздравляю, доктор удостаивает нас своим визитом! Проклятая гадина! Убить эту гадину! Нет, мало убить! Утопить в отхожем месте!
Никто не реагирует на истерику Громова.
Рагин. За что?
Громов. За что?! За что? Вор! Шарлатан! Палач!
Рагин. Успокойтесь. Уверяю вас, я никогда ничего не крал, в остальном же, вероятно, вы сильно преувеличиваете. Я вижу, что вы на меня сердиты. Успокойтесь, прошу вас, если можете, и скажите хладнокровно: за что вы сердиты?
Громов. А за что вы меня здесь держите?
Рагин. За то, что вы больны.
Громов. Да, болен. Но ведь десятки, сотни сумасшедших гуляют на свободе, потому что ваше невежество неспособно отличить их от здоровых. Почему же я и вот эти несчастные должны сидеть тут за всех, как козлы отпущения? Вы, фельдшер, смотритель и вся ваша больничная сволочь в нравственном отношении неизмеримо ниже каждого из нас, почему же мы сидим, а вы нет? Где логика?
Рагин. Нравственное отношение и логика тут ни при чем. Все зависит от случая, кого посадили, тот сидит, а кого не посадили, тот гуляет, вот и все. В том, что я доктор, а вы душебольной, нет ни нравственности, ни логики, а одна только пустая случайность.
Громов. Этой ерунды я не понимаю. Отпустите меня.
Первый от двери мещанин с рыжими усами, сидевший до этого неподвижно, чуть покачивая головой, заходится в кашле. Рагин оборачивается и пристально смотрит на него. Мойсейка продолжает играть в безделушки, собранные на улице. Толстый мещанин лежит неподвижно, иногда похрюкивая, сортировщик с почты долго примеряет что-то на груди, стоя спиной к обитателям палат.
Рагин. Не могу. Судя по худобе и румянцу на щеках, у него начинается чахотка. Да!..
Громов. Но почему же? Почему?
Рагин (присев на край кровати Громова). Потому что это не в моей власти. Посудите, какая польза вам оттого, если я отпущу вас? Идите. Вас задержат горожане или полиция и вернут назад.
Громов. Да, да, это правда... Это ужасно! Но что же мне делать? Что? Что?..
Рагин. Вы спрашиваете, что делать? Самое лучшее в вашем положении — бежать отсюда. Но, к сожалению, это бесполезно. Вас задержат. Когда общество ограждает себя от преступников, психических больных и вообще неудобных людей, то оно непобедимо. Да, именно так — непобедимо. Вам остается одно: успокоиться на мысли, что ваше пребывание здесь необходимо.
Громов. Никому оно не нужно.
Рагин. Раз существуют тюрьмы и сумасшедшие дома, то должен же кто-нибудь сидеть в них. Не вы — так я, не я — так кто-нибудь третий. Погодите, когда в далеком будущем закончат свое существование тюрьмы и сумасшедшие дома, то не будет ни решеток на окнах, ни халатов... Конечно, такое время рано или поздно настанет.
Громов. Вы шутите. Таким господам, как вы и ваш помощник Никита (Никита, подбиравшийся к Мойсейке, выпрямляется) нет никакого дела до будущего, но можете быть уверены, милостивый государь, настанут лучшие времена. (Вскакивает). Пусть я выражаюсь пошло, смейтесь, но воссияет заря новой жизни, восторжествует правда, и — на нашей улице будет праздник! Я не дождусь, издохну, но зато чьи-нибудь правнуки дождутся. Приветствую их от всей души и радуюсь, радуюсь за них! Вперед! Помогай вам Бог, друзья! Из-за этих решеток благословляю вас! Да здравствует правда! Радуюсь!
Громов поет несколько строчек «Марсельезы», затем садится на кровать и запахивает халат.
Рагин. Я не нахожу особенной причины радоваться... Тюрем и сумасшедших домов не будет, и правда, как вы изволили выразиться, восторжествует... (Никите, обыскивающему Мойсейку). Никита прекрати!.. Но ведь сущность вещей не изменится, законы природы останутся все те же. Люди будут болеть, стариться, умирать так же, как и теперь. Какая великолепная заря не освещала бы вашу жизнь, все же в конце концов вас заколотят в гроб и бросят в яму.
Громов. А бессмертие?!
Рагин. Э, полноте!
Громов. Вы не верите, ну, а я верю. У Достоевского или у Вольтера кто-то говорит, что если бы не было Бога, то его выдумали бы люди. А я глубоко верю, что если нет бессмертия, то его рано или поздно изобретет великий человеческий ум.
Рагин. Хорошо сказано! Это хорошо, что вы веруете. С такой верой можно жить припеваючи даже замуравленным в стене. Вы изволили где-нибудь получить образование?
Громов. Да, я был в университете, но не кончил.
Рагин. Вы мыслящий и вдумчивый человек. При всякой обстановке вы можете находить успокоение в самом себе. Свободное и глубокое мышление, которое стремится к уразумению жизни, полное презрение к глупой суете мира — вот два блага, выше которых никогда не знал человек. И вы можете обладать ими, хотя бы вы жили за тремя решетками. Диоген жил в бочке, однако же был счастливее всех царей земных.
Громов. Ваш Диоген был болван. (Запускает подушкой в Никиту).
Рагин. Никита, я же сказал, прекрати и выйди. (Никита выходит).
Громов. Что вы мне говорите про Диогена да про какое-то уразумение? Я люблю жизнь, люблю страстно! У меня мания преследования, постоянный мучительный страх, но бывают минуты, когда меня охватывает жажда жизни, и тогда я боюсь сойти с ума.
К Рагину и Громову подходит бывший сортировщик и показывает им висящую на шее ложку.
Сортировщик. Поздравьте меня, господа, я представлен к Станиславу второй степени со звездой. Вторую степень со звездой дают только иностранцам, но для меня почему-то хотят сделать исключение. Вот уж, признаться не ожидал!
Громов. Я в этом ничего не понимаю.
Рагин в недоумении. Сортировщик отходит от него и идет к чахоточному, на ходу говоря то же самое.
Громов. Ужасно хочу жить, ужасно. (Начинает ходить по палате). Когда я мечтаю, меня посещают призраки, ко мне ходят какие-то люди, я слышу голоса, музыку, и кажется мне, что я гуляю по каким-то лесам, по берегу моря и мне так страстно хочется суеты, заботы... Скажите мне, ну что там нового? Что нового?
Рагин. Вы про город желаете знать или вообще?
Громов. Ну, сначала расскажите мне про город, а потом вообще.
Рагин. Что ж? В городе томительно скучно. Не с кем слова сказать, некого послушать. Новых людей нет. Впрочем, приехал молодой доктор Хоботов.
Громов. Что, хам?
Рагин. Да, некультурный человек. Странно, знаете ли... Судя по всему, в наших столицах нет умственного застоя, Есть движение — значит, должны быть там и настоящие люди, но почему-то всякий раз оттуда присылают к нам таких людей, что не глядел бы. Несчастный город!
Громов. Да, несчастный город! А вообще как? Что пишут в газетах и журналах?
Вдруг Громов хватает себя за голову и ложится на кровать, сжавшись в комок, видимо, его напугал вошедший Никита.
Рагин. Что с вами?
Громов. Вы от меня не услышите больше ни одного слова! Оставьте меня!
Рагин. Отчего же?
Громов. Говорю вам: оставьте меня! Какого дьявола?!
Рагин встает, пожимает плечами и идет к выходу.
Рагин (Никите). Как бы здесь убрать, Никита?.. Ужасно тяжелый запах.
Никита. Слушаю, ваше высокоблагородие!
По дороге домой Рагин все еще слышит крики Громова: «Оставьте меня, какого дьявола!»
Дома он как всегда выпивает рюмку водки и закусывает огурчиком.
Рагин. Какой приятный молодой человек! За все время, пока я тут живу, это, кажется, первый, с которым можно поговорить...
В кабинет входит Дарьюшка.
Дарьюшка. Андрей Ефимыч, вам не пора пиво пить?
Рагин. Нет, еще не время. Я погожу, Дарьюшка. Он умеет рассуждать и интересуется именно тем, чем нужно.
Дарьюшка. Андрей Ефимыч, нехорошо это, вот и к обеду запоздали и пиво пить не хотите...
Рагин. Нужно сходить к нему еще раз при первой возможности. Какой приятный молодой человек!
Дарьюшка. Нехорошо это, ой, нехорошо...
Дарьюшка, покачивая головой, выходит из кабинета. Рагин углубляется в книгу, выпив еще одну рюмку водки. В это время Громов вскакивает на кровати, оглядывается по сторонам, как будто чего-то опасаясь, и вдруг падает на колени.
Громов. Господи! За мной нет никакой вины! А судебная ошибка? При теперешнем судопроизводстве! (Воет). Ужас! Ужас! Гадко! Как здесь гадко! (Вскакивает). Вы не обратите меня в свою веру! Воссияет заря новой жизни! Оставьте меня! Какого дьявола?! (Падает).
В кабинет Рагина возвращается Дарьюшка — тот сидит неподвижно, перед ним пустой графинчик.
Дарьюшка. Андрей Ефимыч, вы что ж не ложились? Нехорошо это, утро давно на дворе.
Рагин оглядывается по сторонам, пытаясь понять, где он находится.
Рагин. Не в этом ли путь к истинному благу? А, Дарьюшка? Принеси мне стакан молока.
Рагин надевает сюртук.
Входит Дарьюшка со стаканом молока. Рагин выпивает его залпом. Дарьюшка, покачивая головой, смотрит на доктора.
Дарьюшка. Андрей Ефимыч, вы опять пойдете?
Рагин. Дарьюшка, пойду, ты не представляешь какой это приятный и умный молодой человек!
Дарьюшка. Нехорошо это, ой, нехорошо.
Рагин отправляется в палату №6.
Около флигеля Никита обыскивает Мойсейку.
Мойсейка. Отдай копеечку, отдай копеечку...
Никита, увидев подходящего Рагина, отпускает Мойсейку, тот убегает прочь.
Рагин. Здравствуй, Никита. Нехорошо это, нехорошо...
Никита. Виноват, ваше высокоблагородие.
Рагин. Нехорошо, Никита, а как же сапоги для еврея, я же просил передать смотрителю мою просьбу.
Никита. Слушаю, ваше высокоблагородие, передам.
Рагин входит в палату: Громов сидит на кровати, обхватив голову руками и поджав под себя ноги.
Рагин. Здравствуйте, мой друг, вы не спите?
Громов. Во-первых, я вам не друг, во-вторых, вы напрасно хлопочете: вы не добьетесь от меня ни одного слова.
Рагин. Странно... Мы беседовали так мирно, но вдруг вы почему-то обиделись и сразу оборвали... Вероятно, я выразился как-нибудь неловко или, быть может, высказал мысль, не согласную с вашими убеждениями.
Громов. Да так я вам и поверю! Можете идти шпионить и пытать в другое место, а тут вам нечего делать. Я понял, зачем вы приходили.
Рагин. Странная фантазия! Значит, вы полагаете, что я шпион?
Громов. Да, полагаю. Шпион или доктор, к которому положили меня на испытание — это все равно.
Рагин. Ах, какой вы, право, извините, чудак! Но допустим, что вы правы. Допустим, что я предательски ловлю вас на слове, чтобы выдать полиции, Вас арестуют и потом судят. Но разве в суде и в тюрьме вам будет хуже, чем здесь? А если сошлют на поселение и даже на каторгу, то разве это хуже, чем сидеть в этом флигеле? Полагаю, не хуже. Чего же бояться?.. А я вышел прогуляться, да вот и зашел, как видите. Совсем весна.
Громов. Теперь какой месяц? Март?
Рагин. Да, конец марта.
Громов. Грязно на дворе?
Рагин. Нет, не очень. В саду уже тропинки.
Громов (говорит устало, как будто не спал всю ночь). Теперь бы хорошо проехаться в коляске куда-нибудь за город, потом вернуться бы домой в теплый, уютный кабинет и... полечиться у порядочного доктора от головной боли. Давно уже я не жил по-человечески. А здесь гадко! Нестерпимо гадко...
Рагин. Между теплым, уютным кабинетом и этой палатой нет никакой разницы. Покой человека не вне его, а в нем самом.
Громов. То есть как?
Рагин. Обыкновенный человек ждет хорошего или дурного извне, то есть от коляски и кабинета, мыслящий — от самого себя.
Громов. Идите, проповедуйте эту философию в Греции, где тепло и пахнет померанцем, а здесь она не по климату. С кем это я говорил о Диогене? С вами, что ли?
Рагин. Да, со мной
Громов. Диоген не нуждался в кабинете и в теплом помещении; там и без того жарко. Лежи себе в бочке да кушай апельсины и оливки. А доведись ему в России жить, так он не то, что в декабре, а в мае запросился бы в комнату. Небось, скрючило бы от холода.
Рагин. Нет. Холод, как и вообще всякую боль, можно не чувствовать. Марк Аврелий сказал: «Боль есть живое представление, откинь его, перестань жаловаться, и боль исчезнет». Это справедливо. Мудрец или попросту мыслящий, вдумчивый человек отличается именно тем, что презирает страдание; он всегда доволен и ничему не удивляется.
Громов. Значит, я — идиот, так как я страдаю, недоволен и удивляюсь человеческой подлости.
Рагин. Это вы напрасно. Если вы почаще будете вдумываться, то поймете, как ничтожно все внешнее, что волнует нас. Нужно стремиться к уразумению жизни, а в нем — истинное благо.
Громов. Уразумение... Внешнее, внутреннее... Извините, я этого не понимаю, я знаю только, что Бог создал меня из теплой крови и нервов. (Орет). Да-с! А органическая ткань, если она жизнеспособна, должна реагировать на всякое раздражение. И я реагирую! На боль я отвечаю криком и слезами, на подлость — негодованием, на мерзость — отвращением. По-моему, это собственно и называется жизнью... Чтобы презирать страдание, быть всегда довольным и ничему не удивляться, нужно дойти вот до этакого состояния (указывает на толстого мещанина), или же закалить себя страданиями до такой степени, что перестать жить. Извините, я не мудрец и не философ и ничего я в этом не понимаю, я не в состоянии рассуждать.
Рагин. Напротив, вы прекрасно рассуждаете.
Громов. Стоики, которых вы пародируете, были замечательные люди, но учение их застыло еще две тысячи лет назад и ни капли не продвинулось вперед и не будет двигаться, так как оно не практично и не жизненно. Оно имело успех только у меньшинства, большинство же не понимало его. Учение, проповедующее равнодушие к Богатству, к удобствам жизни, презрение к страданиям и смерти, совсем непонятно для громадного большинства, так как это большинство никогда не знало ни богатства, ни удобств в жизни; а презирать страдания значило бы для него презирать самую жизнь, так как все существо человека состоит из ощущений голода, холода, обид, потерь и страха перед смертью.
К Рагину и Громову подходит бывший сортировщик, на нем теперь висит крест, связанный из двух ложек, становится в гордую позу, прерывая их разговор.
Сортировщик. Поздравьте меня, я представлен к Станиславу второй степени со звездой. Вторую степень со звездой дают только иностранцам, но для меня почему-то хотят сделать исключение. Вот уж, признаться, не ожидал!
Громов. Я же говорил, что ничего в этом не понимаю. Оставьте меня!..
Сортировщик. Но знаете, чего я рано или поздно добьюсь?! Я непременно получу шведскую «Полярную звезду»! Орден такой, что стоит похлопотать. Белый крест и черная лента. Это очень красиво.
Громов. Это уже невозможно терпеть, Никита, убери его!
Рагин. Никита, как бы сделать так, чтобы он нам не мешал.
Никита. Слушаю, ваше высокоблагородие.
Никита хватает сортировщика поперек тела и несет его к кровати, тот не сопротивляется, только прячет сделанный из ложек крест. Никита бросает сортировщика на кровать и наносит несколько ударов своим жилистым кулаком. Мимо палаты проходят уже подружившиеся Хоботов и Сергей Сергеич, они знаками подзывают Никиту.
Громов (бормочет). Раздражение... раздражение... Хотел сказать что-то важное, да сбился... О чем я?
Рагин. Да вы успокойтесь, вы прекрасно рассуждаете, вы умный человек, я наслаждаюсь вами.
Громов. О чем я? О чем?..
Хоботов и Сергей Сергеич переглядываются.
Хоботов. А я думал — это всего лишь слух. Никита, и часто он ходит сюда?
Никита. Да. Часто, ваше высокоблагородие.
Хоботов. А наш дед, кажется, совсем сдрефил! Я, пожалуй, загляну в управу, к городскому голове, предупрежу его. Вот какая мантифолия с уксусом, да-с...
Фельдшер (перекрестившись). Господи, помилуй нас грешных! Признаться, уважаемый Евгений Федорыч, я давно уже ожидал этого!
Хоботов. Никита, ты посмотри тут за ним. (Про себя). Я не прочь бы занять его место, и средства немалые, вот какая канитель...
Хоботов уходит, следом за ним Сергей Сергеич, беспрерывно крестясь, Громов, стоявший посредине палаты и долго теревший виски, пытаясь вспомнить, что он хотел сказать, вдруг опять забегал по палате.
Громов. Так вот я и говорю: кто-то из стоиков продал себя в рабство за тем, чтобы выкупить своего ближнего, значит, стоик реагировал на раздражение, так как для такого великодушного акта, как уничтожение себя ради ближнего нужна сострадающая душа. А Христа взять? Он не с улыбкой шел навстречу страданиям и не презирал смерти, а молился в саду Гефсиманском, чтобы его миновала чаша сия... Положим, покой и довольство человека не вне его, а в нем самом, положим, нужно презирать страдания и не удивляться. Но вы-то на каком основании проповедуете это? Вы мудрец? Философ?
Рагин. Нет, я не философ, но проповедовать это должен каждый, потому что это разумно.
Громов. Нет, я хочу знать, почему вы в деле уразумения, презрения к страданиям и прочем считаете себя компетентным? Разве вы страдали когда-нибудь? Вы имеете понятие о страданиях? Позвольте: вас в детстве секли?
Рагин. Нет, мои родители питали отвращение к телесным наказаниям.
Громов. А меня отец порол жестоко. Мой отец был крутой, геморроидальный чиновник, с длинным носом и желтой шеей. Но будем говорить о вас. Во всю вашу жизнь до вас никто не дотронулся пальцем, никто вас не запугивал, не забивал; здоровы вы, как бык. Росли вы под крылышком отца и учились на его счет, а потом... Больше двадцати лет вы жили на бесплатной квартире, с отоплением, с освещением, с прислугой, имея притом право работать, как и сколько вам угодно, хоть ничего не делать — дела вы сдали фельдшеру и прочей сволочи, а сами сидели в тепле да тишине, копили деньги, книжки почитывали, услаждали себя размышлениями о разной возвышенной чепухе и... выпивахом, а с действительностью знакомы только теоретически.
Рагин. Прекрасно, дорогой мой, прекрасно, вот только насчет денег...
Громов. А вы презираете страдания и ничему не удивляетесь по очень простой причине: суета-сует, внешнее и внутренне презрение к жизни, страданиям и смерти, уразумение, истинное благо — все это философия... Стремись к уразумению или истинному благу! А что такое это фантастическое «истинное благо»? Ответа, конечно, нет. Нас держат здесь за решеткой, гноят, истязуют, но это прекрасно и разумно, потому что между этою палатой и теплым, уютным кабинетом нет никакой разницы. Удобная философия: и делать нечего, и совесть чиста, и мудрецом себя чувствуешь. Нет, сударь, это не философия, не мышление, не широта взгляда, а лень, факирство, сонная одурь. Да! Страдание презираете, а, небось, прищеми вам дверью палец, так заорете во все горло!
Рагин. А может, и не заору.
Громов. Да, как же! А вот если бы вас трахнул паралич или, положим, какой-нибудь дурак и наглец, пользуясь своим положением и чином, оскорбил вас публично и вы знали бы, что это пройдет ему безнаказанно, — ну, тогда бы вы поняли, как это отсылать других к уразумению и истинному благу.
Рагин. Это оригинально. Меня приятно поражает в вас склонность к обобщениям, а моя характеристика, которую вы только что изволили сделать, просто блестяща. Признаться, беседа с вами доставляет мне громадное удовольствие, дорогой мой.
Громов. Мы никогда не споемся, и обратить меня в свою веру вам не удастся. С действительностью вы совершенно не знакомы и никогда вы не страдали, а только, как пьяница, кормились около чужих страданий, я же страдал непрерывно со дня рождения до сегодня. Поэтому говорю откровенно: я считаю себя выше вас и компетентнее во всех отношениях. Не вам учить меня.
Рагин. Я совсем не имею претензий обращать вас в свою веру. И не в этом дело, друг мой. Дело не в том, что вы страдали, а я нет. Страдания и радости преходящи; оставим их, Бог с вами. А дело в том, что мы с вами мыслим; мы видим друг в друге людей, которые способны мыслить и рассуждать, и это делает нас солидарными, как различны ни были наши взгляды. Если бы вы знали, друг мой, как надоели мне всеобщее безумие, бездарность, тупость и с какою радостью я всякий раз беседую с вами! Вы умный человек, и я наслаждаюсь вами. (Подошедшему Никите). Что тебе, Никита?
Никита. Человек из управы пожаловал, ваше высокоблагородие. Вас просят немедленно прибыть к городскому голове.
Рагин. Иди и скажи, что сейчас буду. (Громову). Палата № 6 возможна только в двухстах верстах от железной дороги, городке, где городской голова и все гласные — полуграмотные мещане, видящие во враче, которому нужно верить без всякой критики, хотя бы он вливал в рот расплавленное олово; в другом же месте публика и газеты давно бы уже расхватали в клочья эту маленькую Бастилию. (Никите), Иду, иду...
Рагин уходит.
Никита (Громову). А барин-то наш, кажется, совсем сдрефил!
Громов. Оставьте меня в покое! Какого дьявола!
Никита замахивается на Громова, но толстый мещанин что-то пробормотал, и сторож набрасывается на него. В палату входит Дарьюшка, следом за ней появляется Мойсейка.
Дарьюшка. Ирод! Что ж ты делаешь?!
Никита. Тебе чего?
Дарьюшка. Андрей Ефимыч где? Он опять к обеду опоздал.
Никита. Его к городскому голове вызвали. А барин-то твой, кажется совсем сдрефил! Каждый день сюда приходит, беседует с их благородием (кивает на Громова). Гы-гы!
Дарьюшка. Слух по городу пополз, дочка-то моя шарахается от него. Нехорошо это, ой, нехорошо... Пойду я.
Никита. Иди, иди... (пытается ущипнуть ее за зад).
Дарьюшка. Бесстыжие твои глаза! Ирод!
Никита, увидев пробравшегося в палату Мойсейку, подбегает к нему и начинает обыскивать, тот слабо отбивается и плачет: «Отдай копеечку, отдай копеечку», — но очень скоро перестает сопротивляться, а когда Никита отпускает его, убегает на улицу.
II акт
Рагин входит в кабинет городского головы, там сидят Хоботов, военный, очень похожий на Михаила Аверьяныча, член городской управы, похожий на фельдшера Сергея Сергеича. Перед столом городского головы одиноко стоит стул, предназначенный для Рагина.
Член. Тут заявленьеце по вашей части-с, Андрей Ефимыч. Вот Евгений Федорыч говорят, что аптеке тесновато в главном корпусе и что ее надо бы перевести в один из флигелей. Оно, конечно, это ничего, перевести можно, но главная причина — флигель ремонту захочет.
Рагин. Да, без ремонта не обойтись. Если, например, угловой флигель приспособить для аптеки, то на это, полагаю, понадобится минимум рублей пятьсот. Расход непроизводительный. Я имел честь докладывать десять лет назад, что эта больница в настоящем ее виде является для города роскошью не по средствам. Строилась она в сороковых годах, но ведь тогда были не те...
Хоботов (который ходит по кабинету, прерывает его). Андрей Ефимыч, а какое сегодня число?
Рагин. Что? А? Двадцать девятое марта... Так вот, строилась она в сороковых годах, но ведь тогда были не те средства. Город слишком много затрачивает на ненужные постройки и... (смотрит на Хоботова) лишние должности. Я думаю, на эти деньги можно было бы, при других порядках, содержать две образцовые больницы.
Член. Так вот и давайте заводить другие порядки!
Рагин. Я имел честь докладывать: передайте медицинскую часть в ведение земства.
Хоботов. Да, передайте земству деньги, а оно украдет!
Член. Это как водится.
Рагин. Надо быть справедливым...
Военный. Совсем вы нас забыли, Андрей Ефимыч. Впрочем, вы монах: в карты не играете, женщин не любите. Скучно вам с нашим братом. (Рагин пожимает плечами и хочет возразить). Да, скучно жить порядочному человеку в этом городе. Ни театра, ни музыки, а на последнем танцевальном вечере в клубе было около двадцати дам и только два кавалера. Молодежь не танцует, а все время толпится около буфета или играет в карты.
Рагин. Как жаль...
Хоботов. Андрей Ефимыч, какой сегодня день?
Рагин. Что?.. Пятница. Как жаль, как глубоко жаль, что горожане тратят свою жизненную энергию, свое сердце и ум на карты и сплетни. Только один ум интересен и замечателен в своем роде, все же остальное мелко и низменно.
Хоботов. Прекрасная осень стоит на дворе, не правда ли, Андрей Ефимыч?
Рагин. Почему же осень? Теперь конец марта, в саду уже тропинки.
Член. А правда ли, что в палате № 6 замечательный пророк?
Рагин (смутившись). Да, больной, но интересный молодой человек.
Военный (похлопывая Рагина по плечу). Нам старикам на отдых пора! Да-с, господа!
Член. Не смеем вас более задерживать, Андрей Ефимыч, однако с аптекой надо что-то придумать, да-с.
У своего дома Рагин, ошеломленный внезапной догадкой, останавливается.
Рагин. Двадцать девятое марта... пятница... осень... Это была комиссия, комиссия для освидетельствования моих умственных способностей... Боже мой!
Его нагоняет Хоботов.
Хоботов. Андрей Ефимыч, советую вам оставить спиртные напитки и рекомендую принимать бромистый калий.
Рагин. Боже мой, ведь вы так недавно слушали психиатрию, держали экзамен… Откуда же это круглое невежество? Вы понятия не имеете о психиатрии! Оставьте меня! Убирайтесь к черту! Тупые, глупые люди!
Хоботов уходит.
Дома Рагина поджидает Михаил Аверьяныч.
Михаил. Дорогой мой, друг мой, докажите мне, что вы верите в мое расположение к вам и считаете меня своим другом... Друг мой! Я люблю вас за образованность и благородство души. Слушайте мой, мой дорогой. Правила науки обязывают докторов скрывать от вас правду, но я по-военному режу правду-матку: вы нездоровы!
Рагин. Нет, я чувствую себя совершенно здоровым.
Михаил. Извините меня, мой дорогой, но это не правда. Это давно уже заметили все окружающие. Сейчас мне доктор Евгений Федорыч говорил...
Рагин. Уважаемый, не верьте! Не верьте им! Это — обман! Откуда же это круглое невежество, боже мой! Да вы понятия не имеете в психиатрии!
Михаил. Да, да, да... Дорогой мой, Евгений Федорыч говорил, что для пользы вашего здоровья вам необходимо отдохнуть и развлечься, советовал вам оставить водку и пиво, вот у нас один батальонный командир пил и заболел, или священник полковой тоже пил, но бросив пить, совершенно выздоровел.
Рагин. Я чувствую себя совершенно здоровым. Оставьте меня, ради Бога.
Михаил. Совершенно верно! Превосходно! На сих днях я беру отпуск и уезжаю понюхать другого воздуха. Докажите же, что вы мне друг, поедемте вместе! Поедем, тряхнем стариной!
Рагин. Оставьте меня ради Бога, я чувствую себя совершенно здоровым. Ехать же не могу. Позвольте мне как-нибудь иначе доказать вам свою дружбу.
Михаил. Москва!.. Петербург!.. Варшава!..
Рагин. Болезнь моя только в том, что за двадцать лет я нашел во всем городе... (Осекается, вспомнив проверку). А вы, собственно, куда намерены ехать?
Михаил. В Москву, в Петербург, в Варшаву!.. В Варшаве я провел пять счастливейших лет моей жизни. Варшава! Варшава!.. Что за город изумительный! Едемте, дорогой мой!
Рагин. Ехать?! Да! Надо ехать! Дарьюшка, собирай чемоданы. Однако, Михаил Аверьяныч, как же служба?
Михаил. Дорогой мой, Андрей Ефимыч, вам необходимо отдохнуть, а потому подавайте в отставку.
Рагин. Да, в отставку, мне все равно...
Он садится и пишет прошение.
Михаил Аверьяныч возвращается в кабинет с двумя бутылками пива и двумя стаканами.
Михаил. Варшава! Что за город изумительный!
Рагин. Дарьюшка! Вот это прошение, после нашего отъезда отнесешь в городскую управу, оставшиеся вещи перенесите к мещанке Беловой, я теперь там буду жить...
Рагин вместе с Михаилом Аверьянычем тихо сидят в кабинете, как бы мысленно собираясь в дорогу.
Тем временем Никита выстраивает из огромных дорожных чемоданов некое подобие дивана — это и тарантас, и вагон, и диван в гостинице... Дарьюшка подает им дорожные накидки.
Никита. Счастливого пути, ваше высокоблагородие.
Мойсейка. Дай копеечку.
Рагин подает ему копеечку.
В течение всей поездки Рагин предпочитает молчать, а Михаил Аверьяныч наоборот беспрерывно рассуждает.
Михаил (в тарантасе). По железной дороге, из экономии, поедем в третьем классе, в вагоне для некурящих, дорогой мой... Я вам рассказывал о своих поездках по Кавказу и Царству Польскому? Нет?! Сколько было приключений, какие встречи!
При этом Михаил Аверьяныч громко смеется, наклоняется к уху Рагина и рассказывает что-то пошлое, опять смеется, выпячивает глаза, как будто солгал, дышит в лицо Рагина, чем нервирует его. Рагин пытается увернуться от назойливости Михаила Аверьяныча. В поезде он начинается горячиться.
Михаил. Кругом мошенничество! То ли дело верхом на коне: отмахаешь в один день сто верст и потом чувствуешь себя бодрым и свежим... Андрей Ефимыч, дорогой мой, а неурожаи у нас оттого, что осушили Пинские болота, не спорьте, да-с!.. Франция рано или поздно непременно разобьет Германию, да-с, милостивые государи, рано или поздно, но разобьет — обязательно!
Рагин (про себя). Кто из нас сумасшедший? Я ли, который стараюсь ничем не беспокоить пассажиров, или этот эгоист, который думает, что он здесь умнее и интереснее всех, и оттого никому не дает покоя?
Михаил (надевает полковничью фуражку). Вот она первопрестольная, родная наша, непобедимая! (На его глазах выступают слезы, он многократно крестится).
Рагин. Москва! Столица!..
Михаил. Сначала пойдем в Кремль и посмотрим на Царь-пушку и Царь-колокол... (Он спускается к зрителям и разговаривает с Рагиным оттуда: «Вы были в Москве? Нет? Жаль! Изумительный город! А в Петербурге? Изумительный город! А в столице Царства Польского — Варшаве? Нет? Жаль! Изумительный город!») и даже пальцами потрогаем, полюбуемся видом на Замоскворечье, побываем в Храме Христа Спасителя и в Румянцевском музее! Дорогой мой, к Иверской Богоматери — обязательно. Хоть и не веришь, но оно как-то покойнее, когда помолишься. Приложитесь, голубчик.
Рагин. А ведь он взял отпуск и поехал со мной из дружбы, из великодушия. Хуже нет ничего, как эта дружеская опека. Ведь вот, кажется, и добр, и великодушен, и весельчак, а скучен. Нестерпимо скучен. Так же вот бывают люди, которые всегда говорят, что они тупые люди... Это меня пробирает действительность, о которой говорил Иван Дмитрич... Впрочем, вздор. Приеду домой, и все пойдет по-старому.
Михаил. Сейчас же собирайтесь, мы едем в Варшаву! Вы не были в Варшаве? Изумительный город! Изумительный!
Рагин. Дорогой мой, зачем я туда поеду? Поезжайте одни, а мне позвольте ехать домой. Прошу вас!
Михаил. Ни под каким видом! Это изумительный город! В нем я провел пять счастливейших лет моей жизни.
Рагин. Зачем я туда поеду? Это же вы провели там пять счастливейших лет своей жизни...
Михаил. Разыщем моих старых знакомых и великолепно проведем время, весело и бодро! Едемте, дорогой мой, голубчик! (Михаил Аверьяныч вскакивает). Новый Вавилон! Мы у твоих ног! Идемте, дорогой мой, голубчик!
Рагин. Никуда я не пойду, оставьте меня. (Михаил Аверьяныч кружится в выкриках: «Гип, гип, ура!.. Те-рем-тете, ура!.. Бурцев, йора, забияка, собутыльник дорогой!.. Да здравствуют гусары!»). Тупые, глупые люди, господи, Боже мой... Из всего барского, которое у него когда-то было, он промотал все хорошее и оставил одно только дурное. (Мрачный Михаил Аверьяныч садится рядом с Рагиным). Михаил Аверьяныч, что-нибудь случилось?
Михаил. Честь прежде всего!.. Да, честь прежде всего! Будь проклята минута, когда мне впервые пришло в голову ехать в этот Вавилон! Дорогой мой, презирайте меня: я проигрался!.. Дайте мне пятьсот рублей! (Рагин дает ему деньги). Честь спасена! Благодарю, дорогой мой! Едемте, мой друг! Ни одной минуты я не желаю остаться в этом проклятом городе. Мошенники! Австрийские шпионы! (Бросает пачку денег в зрителей и укутывается в накидку).
Наступила осень.
Дом мещанки Беловой — новая квартира Рагина: маленький узкий диван, круглый обшарпанный столик, огромная осенняя ветка клена и угол, заваленный книгами, связанными в пачки.
Михаил. Друг мой, извините за нескромный вопрос: какими средствами вы располагаете?
Рагин. Восемьдесят шесть рублей.
Михаил. Я не о том спрашиваю, я спрашиваю, какие у вас средства вообще.
Рагин. Я же и говорю вам: восемьдесят шесть рублей. Больше у меня ничего нет.
Михаил. А я подозревал, что у вас есть капитал тысяч в двадцать, по крайней мере... (Плачет на плече Рагина).
Слышится лай собак, храп остановившихся лошадей. К креслу Рагина приближаются Никита и Дарьюшка.
Никита. С приездом, ваше высокоблагородие.
Дарьюшка. Андрей Ефимыч, здравствуйте, похудели-то, нехорошо это, ой, нехорошо.
Рагин. Никита, отнеси вещи на новую квартиру. Дарьюшка, там все готово?
Дарьюшка. Да, Андрей Ефимыч.
Рагин. Вот и хорошо, все пойдет по-старому. До свидания, Михаил Аверьяныч.
Михаил. Дорогой мой, до свидания, а варшавский долг, голубчик, возвращу на этих днях... Непременно. (Уходит).
Навстречу Рагину выбегает Мойсейка.
Мойсейка. Дай копеечку.
Рагин, не найдя денег, гладит Мойсейку по голове, но тот убегает. Рагин входит в новую квартиру и садится за столик.
Рагин. Если вообразить, что через миллион лет мимо земного шара пролетит в пространстве какой-нибудь дух, то он увидит только глину и голые утесы. Все — и культура, и нравственный закон — пропадет и даже лопухом не порастет. Что же значат стыд перед лавочником, ничтожный Хоботов, тяжелая дружба Михаила Аверьяныча? Все это вздор и пустяки. Дарьюшка, принеси пива... Ах, да и Дарьюшки теперь нет.
Рагин сбрасывает сюртук и облачается в старый, престарый халат, бормоча: «Все вздор и пустяки!» Ложится на диван лицом к стене.
Наступает ночь. Слышится неистовый лай собак и топот ног бегущего человека.
Громов стоит на своей кровати с воздетыми к потолку руками.
Громов. За мной нет никакой вины! Нет! Оставьте меня! Какого дьявола! Я не дождусь — издохну, но зато... Ужас! (Падает на кровать и начинает выть).
Наступает другой день. В квартиру Рагина входят Хоботов и Михаил Аверьяныч.
Михаил. Добрый день, дорогой мой. Да вы молодцом! У вас сегодня цвет лица гораздо лучше, чем вчера. Ей-богу, молодцом.
Хоботов. Пора, пора поправляться, коллега. Небось, вам самим надоела эта канитель.
Михаил. И поправимся! Еще лет сто жить будем! Так-тось!
Хоботов. Сто не сто, а на двадцать еще хватит. Ничего, ничего, коллега, не унывайте... Будет вам тень наводить!
Михаил. Мы еще покажем себя! Мы еще покажем! Будущим летом, Бог даст, махнем на Кавказ и весь верхом объедем — гоп, гоп, гоп! А с Кавказа вернемся, гляди чего доброго, на свадьбе гулять будем... Женим вас дружка милого, женим...
Рагин вскакивает.
Рагин. Это пошло! Неужели вы не понимаете, что говорите пошлости? Оставьте меня! Вон! Оба вон, оба! (Хватает со стола подсвечник и замахивается). Оба вон! Тупые люди! Глупые люди! Не нужно мне ни дружбы, ни твоих лекарств, тупой человек! Пошлость! Гадость! Убирайтесь к черту! К черту! Тупые люди! Глупые люди! (Хоботов и Михаил Аверьяныч выбегают). Оставьте меня! Какого дьявола!
Через некоторое время Михаил Аверьяныч снова появляется в дверях.
Михаил. Не будем вспоминать о том, что произошло. Кто старое помянет, тому глаз вон. Садитесь, покорнейше прошу, мой дорогой.
Рагин. Извините, уважаемый Михаил Аверьяныч, не обижайтесь...
Михаил. У меня и в мыслях не было обижаться на вас. Болезнь не свой брат, я понимаю. Ваш припадок испугал нас с доктором. Дорогой мой, отчего вы не хотите серьезно заняться вашей болезнью? Разве можно так?
Рагин. Уважаемый, не верьте! Не верьте им! Это — обман! Болезнь моя...
Михаил. Извините за дружескую откровенность, вы живете в самой неблагоприятной обстановке: теснота, нечистота, ухода за вами нет, лечиться не на что... А варшавский долг я на днях верну, непременно...
Рагин (бормочет). Это — обман! Это — обман! Уважаемый Михаил Аверьяныч! Не верьте им...
Михаил. Дорогой мой друг, умоляем вас вместе с доктором всем сердцем, послушайтесь нашего совета: ложитесь в больницу! Там и пища здоровая, и уход, и лечение. Евгений Федорыч хотя и моветон, между нами говоря, но сведущий, на него вполне можно положиться. Он дал мне слово, что займется вами.
Рагин. Не верьте им! Это — обман! Уважаемый, не верьте! (Вскакивает и начинает бегать по комнате). Болезнь моя только в том, что за двадцать лет я нашел во всем городе одного только умного человека, да и тот сумасшедший. Болезни нет никакой, а просто я попал в заколдованный круг, из которого нет выхода, мне все равно, я на все готов.
Михаил. Ложитесь в больницу, дорогой мой.
Рагин. Мне все равно, хоть в яму.
В комнате незаметно появляется Хоботов.
Михаил. Дайте, голубчик, слово, что вы будете слушаться во всем Евгения Федорыча.
Рагин. Извольте, даю слово. Но, повторяю, уважаемый, я попал в заколдованный круг. Теперь все, даже искреннее участие моих друзей, клонится к одному — моей погибели. Я погибаю и имею мужество осознавать это.
Михаил. Вы выздоровеете, голубчик.
Рагин. К чему это говорить? Редкий человек под конец жизни не испытывает того же, что я теперь. Когда вам скажут, что у вас что-нибудь вроде плохих почек и увеличенного сердца, и вы станете лечиться, или скажут, что вы — сумасшедший или преступник, то есть, одним словом, когда люди вдруг обратят на вас внимание, то знайте, что вы попали в заколдованный круг, из которого уже не выйдете. Будете стараться выйти и еще больше заблудитесь. Сдавайтесь, потому что никакие усилия уже не спасут вас. Так мне кажется...
Михаил. Да, дорогой мой, совершенно верно. Голубчик, и все же ложитесь в больницу.
Хоботов. А я к вам по делу, коллега. Пришел приглашать вас: не хотите ли со мной на консилиум, а?
Рагин. Я рад, Евгений Федорыч. (Одеваясь, про себя). В самом деле, может быть, дадут подзаработать.
Михаил (переглянувшись с Хоботовым). Вот и хорошо, вот и хорошо, дорогой мой... А варшавский долг, голубчик, возвращу на этих днях. Непременно.
Рагин и Хоботов уходят. Михаил Аверьяныч смотрит им вслед.
Рагин. Пойдемте, пойдемте скорее. А где ваш больной?
Хоботов. У меня в больнице. Мне уж давно хотелось показать его вам...
Хоботов вводит Рагина в палату № 6. Рагин удивленно осматривается.
Рагин. Где же больной?
Хоботов. Интереснейший случай... Тут у одного произошло осложнение со стороны легких. Вы погодите здесь, а я сейчас... Схожу за стетоскопом.
Громов лежит на своей кровати, уткнувшись лицом в подушку, паралитик сидит неподвижно и тихо плачет. Толстый мещанин и сортировщик спят. Рагин присаживается на кровать Громова.
В палату входит Никита, держа в охапке халат, белье и туфли.
Никита. Пожалуйте одеваться, ваше высокоблагородие. Вот ваша постелька, пожалуйте сюда. Ничего, Бог даст, выздоровеете. (Рагин начинает раздеваться). Выздоровеете, Бог даст.
Рагин. Все равно... Все равно... Все равно... Что фрак, что мундир, что этот халат... Но как же часы? Записная книжка, что в боковом кармане? А папиросы? Теперь, пожалуй, до самой смерти уже не придется надевать брюк, жилета и сапогов... Куда Никита унес платье? (Несколько раз проходит по палате). Это какое-то недоразумение, надо объясниться, тут недоразумение.
Громов (проснувшись). Ага, и вас засадили сюда, голубчик! Очень рад! То вы пили из людей кровь, а теперь из вас будут пить. Превосходно!
Рагин. Это какое-то недоразумение... Недоразумение какое-то...
Громов. Проклятая жизнь! И что горько и обидно, ведь эта жизнь кончится не наградой за страдания, не апофеозом, как в опере, а смертью; придут мужики и потащат мертвого за руки и за ноги в подвал. Брр! Ну, ничего... Ну, ничего... Зато на том свете буду являться сюда тенью и пугать этих гадин. Я их поседеть заставлю!
Он изображает привидение и пугает Мойсейку, которого вталкивает в палату Никита.
Мойсейка (Рагину). Дай копеечку...
Как привидение из-за спины Рагина появляется сортировщик.
Сортировщик. Поздравьте меня, я получил шведскую «Полярную звезду». Красивый орден — белый крест и черная лента. Поздравьте меня!
Сортировщик прячет орден под подушку.
Рагин. Вот она действительность. (Подходит к кровати Громова). Я пал духом, дорогой мой!.. Пал духом.
Громов. А вы пофилософствуйте. Рагин. Боже мой, боже мой. Да... Да... Вы как изволили говорить, что в России нет философии, но философствуют все, даже мелюзга. Но ведь от философствования мелюзги никому нет вреда. Зачем же дорогой мой, этот злорадный смех? И как не философствовать этой мелюзге, если она не удовлетворена? Умному, образованному, гордому, свободолюбивому человеку, подобию божию, нет другого выхода, как идти лекарем в грязный, глупый городишко, и всю жизнь банки, пиявки, горчичники! Шарлатанство, узость, пошлость! О, Боже мой!
Громов. Вы болтаете глупости! Если в лекаря противно, шли бы в министры!
Рагин. Никуда, никуда нельзя. Слабы мы, дорогой... Был я равнодушен, здраво и бодро рассуждал, а стоило только жизни грубо прикоснуться ко мне, как я пал духом, прострация... Слабы мы, дрянные мы... И вы тоже, дорогой мой. Вы умны, благородны, с молоком матери всосали благие порывы, но едва вступили в жизнь, как утомились и заболели. Слабы, слабы мы! Эх, закурить бы. (Идет к выходу из палаты). Я выйду отсюда, дорогой мой, скажу, чтобы сюда огня дали, не могу так, не в состоянии...
Никита загораживает ему дорогу.
Никита. Куда вы? Нельзя, нельзя!
Рагин. Но я только на минуту, по двору пройтись.
Никита. Нельзя, нельзя, не приказано. Сами знаете.
Рагин. Но если я выйду отсюда, что кому сделается от этого? Не понимаю! Никита, я должен выйти, мне нужно!
Никита. Не заводите беспорядков, нехорошо!
Громов. Это черт знает что такое! Какое он имеет право не пустить? Как они смеют держать нас здесь? В законе, кажется, ясно сказано, что никто не может быть лишен свободы без суда! Это насилие! Произвол!
Рагин. Конечно, произвол! Мне нужно, я должен выйти. Он не имеет права! Отпусти, тебе говорят!
Громов. Слышишь, тупая скотина? Отвори, а то я дверь выломаю! Живодёр!
Рагин. Отвори! Я требую!
Никита. Поговори еще! Поговори!
Рагин. По крайней мере, поди, позови сюда Евгения Федорыча! Скажи, что я прошу его пожаловать... на минуту...
Никита. Завтра они сами придут.
Громов. Никогда нас не выпустят! Сгноят нас здесь! О, господи! Неужели же в самом деле на том свете нет ада, и эти негодяи будут прощены?! Где же справедливость? Отвори, негодяй, я задыхаюсь! Я размозжу тебе голову! Убийцы!
Никита толкает коленом Рагина на кровать и бьет его кулаком по лицу, затем набрасывается на Громова, достается и Мойсейке.
Наступает вечер, где-то высоко в небе светится багровая луна...
Рагин (поднимаясь на руках). А вдруг бессмертие есть?
