член Российского авторского общества (РАО) с 1993 года

ДВА РАССКАЗА ИЗ КНИГИ  «ВДРЕБЕЗГИ» (ISBN-5-85511-004-4)

ВДРЕБЕЗГИ   Продирающий горло сладкий почти приторный желтоватый дым вьющимся султаном поднялся над съежившимся комком прогоревшей газеты и он закашлявшись закрыл глаза черный невесомый рулон с тихим шорохом переливающихся по распадающейся поверхности мимолетных красных огоньков скатился по гладкой серой глазури раковины к сливному отверстию оставляя за собой светло-коричневый тягучий след теплого дегтя он открыл глаза посмотрел в узкое зеркало над раковиной на серое исхудавшее лицо в короткой и жесткой щетине на крутом раздвоенном подбородке и решил побриться нет он не нравился самому себе но это не было для него откровением потому что с некоторых пор внешний вид мало тяготил его сознание и уж тем более воображение просто в последнее время многое стало для него безразличным особенно внешние проявления он скорее стремился услышать в дымном мареве повседневности хоть какой-нибудь внутренний пусть тонкий пусть хриплый голос или всхлип но полное безмолвие царило в его душе именно безмолвие а не пустота как будто что-то безмерно большое и неотвратимое должно было вскипеть забурлить разлиться бурным потоком он боялся этого но в то же время с тихой радостью замирал при робком движении заворожившего его безмолвия струя горячей воды с клекотом вырвавшаяся из изогнутого никелированного крана разметала по раковине невесомый пепел и его обломки смешиваясь с медленными пенящимися подтеками мыльной пенки исчезали в свистящей черноте рассеченного пластмассовым крестом стока намокший не сгоревший уголок газеты прилипший к раковине привлек его внимание и щуря близорукие серые с коричневыми прожилками глаза он низко нагнулся чтобы прочитать его это был обрывок коротких частных объявлений куплю трехколесный велосипед для взрослых звонить после 19.00 по телефону 249 17 49 куплю шарманку требующую ремонта спросить Михаила Сергеевича телефон 233 18 30 продаю дельтаплан «Атлас» производство Франция каминные часы «Рококо» и ватные штаны 52-го размера Раиса Максимовна телефон 438 45 11 пропал зеленый говорящий попугай телефон 181 35 35 Сережа 14 сентября 1984 года при проезде в такси по маршруту «Шереметьево-1 — Внуково» забыта дамская сумочка с документами на имя Широкого Юрия Самуиловича телефон в редакции разобрать название газеты он не смог огонь съел его оставив лишь странный слог «ква» набранный крупным жирным шрифтом отлично полный набор и часы и ватные штаны и велосипед а самое замечательное дельтаплан тут он вспомнил старый анекдот про пятнадцать тысяч листов фанеры и закричал в полный голос оглушив не только соседей за тонкой перегородкой но и самого себя на нашу прибыль мы должны построить дельтаплан и улететь отсюда не скажу куда военная тайна ура товарищи с новым Вас 1988 годом новых великолепных и беспримерных свершений бом бом бом он вообразил себя башенными часами чокнулся граненым стаканом с мыльной пенкой со своим почти выбритым изображением в зазеркалье стер с лица остатки мыльной пенки оранжевым махровым полотенцем саблезубо улыбнулся напоследок и вышел из ванной очутившись в коридоре невыносимо освещенном унылой лампочкой он вдруг подумал о том зачем все-таки сжег газету но не нашел сколько-нибудь приемлемого или удобоваримого ответа махнул рукой и скрылся за белой дверью комнаты залитой утренним солнцем кто этот человек по всей видимости он и сам никогда не сможет рассказать и уж тем объяснить кто он я не знаю точно сколько мне лет но это не важно кто-то недавно сказал про меня посмотрите на его лицо на его горящие глаза на пересохшие растрескавшиеся губы он обуглился изнутри наверное с каждым человеком случается нечто подобное и мне кажется что со мной такое не в последний раз но может быть я слишком самонадеян ночью трамвай остановился на набережной темной узкой реки все погрузилось в тишину будто время остановилось черный сгусток тьмы лежал на чугунном парапете и казалось что это труп убитого где-то далеко родился бархатный обволакивающий голос Джо Дассена который тосковал о невосполнимой потере лета ее глаза просачиваясь сквозь тонкие невесомые волосы тускло мерцали под черным звездным небом покачиваясь вместе с порывами ночного ветра приносящего осеннюю прохладу стынущего моря вчера я встретил одного человека Господи прости с сатанинскими глазами он заворожил меня своими рассказами говорил что лично знал Шекспира и видел как тот играл в домашнем халате призрака в «Гамлете» и очень сетовал на смуглянку из сонетов она будто бы изменила Уиллу с его другом причем нагло и в открытую и добавил что не все трагедии дошли до нас что Шекспир написал еще десяток но один придурок сжег их в порыве религиозного экстаза ацтеки майя остров Пасхи все они настоящая земная цивилизация вернее обломок от нее они встретили Учителей 30 тысяч лет назад как Богов эти люди существовали отдельно от Евразии и наверное были счастливы но Земля оказалась для людей слишком маленькой и начались завоевания закончившиеся страшным обращением в свою веру и превратилась наша планета в скопище дерущихся людей каждый стремился утвердить или отстоять свои идеалы серое пасмурное широченное небо зажатое рамой окна свет втекает в комнату но в углах сумеречно и холодно ее обнаженное тело лежащее на атласной простыне сливалось с небом оно было огромно лишь вьющиеся золотистые волоски неприкаянного лона что-то тихо нашептывали Ты и целый мир утро наступило и был день обыкновенный пасмурный день иногда я задумываюсь над тем почему я чувствую себя намного лучше именно в пасмурные и дождливые казалось бы грустные дни я не раз замечал что в такие дни все видно более отчетливо и резко и вот я стою на ветреном балконе смотрю в даль и вижу жизнь она как бы вне меня я отделен и одинок я стою неподвижно и смотрю на поблескивающую рельсами железную дорогу шоссе с несущимися по нему автомобилями на далекий лес на людей куда-то безоглядно спешащих и чувствую время остановилось все стало вокруг четким и ясным ни грусти ни радости мироздание открылось девушка была похожа на беззащитного наивного ребенка но всходила луна и она преображалась ее гибкие тонкие пальцы извивались прикасаясь к гладкой коже ее голос пронзая пелену черных облаков напоминал пронзительный голос изнемогающей от любви кошки они лежали в небольшой ложбине на вершине горы и под ними простиралось огромное свободное пространство от парящей тишины ломило уши далекое сильно штормившее море долетало до вершины ласковым шепотом бормочущим нежные глупости а по поляне между небом и морем среди корявых и колючих деревьев метались одинокие и обнаженные фигурки людей они были над миром они парили мы никогда не будем счастливы потому что никогда не будем только вдвоем можно наглядно представить обозначения слова «путь» конкретное обыкновенная дорога то есть физическое преодоление пространства и путь жизненный долго очень долго идет по каменистой раскаленной солнцем дороге человек он истощен и вся усталость этого долгого и казалось бы безнадежного пути пронизывает насквозь воспаленное тело красно-белый монастырь с золотыми куполами отразившись расплескался в холодной зарябившей от зябкого ветра воде он стоит далеко от широкой и мутной реки и не может отражаться в ней сверхъестественное мистическое божественное скрипка грустна и тревожна а рояль словно обрушился мост душа моя тревожна и грустна а на поверхности мутной и блеклой воды безудержный поток жизни ужасно иду по мосту утро и вдруг понимаю что не смогу прекратить жизнь насильственным способом мешает воображение в самоубийстве нет ни начала ни конца красоты нет гармонии с природой и миром в душе небо утратило солнечный свет и тихо окрасилось озарилось изумрудным цветом постепенно погружаясь в беспредельную синеву разгорелись фонари пролетели мимо слепящие фары автомобилей он стоял на мосту и спокойно с тихим восторгом смотрел на мерцающий разноцветными огоньками вокзал к нему тянулись переплетающиеся стальные полосы лицо его вдруг зажглось белым светом к нему медленно в нарастающем перестуке колес двинулся поезд белый свет смыл черты его лица и он исчез во вспышке света и ветра и вдруг все погасло мелькнув на мгновение он исчез в окутавшей его мгле ночи мимо проплывали вагоны с тускло светящимися окнами ему с трудом удалось различить название поезда «Северная Пальмира» давным-давно в его жизни уже был поезд с таким названием с горного перевала он казался игрушечным на узкой ленте вьющейся между чернеющими горами и уходящим за горизонт морем также светились окна также извивались вагоны на рельсах в том поезде растаяла его надежда на первую и вечную любовь полыхнув напоследок красным всполохом обжигающего огня из открытого окна несколько дней он удрученный и раздавленный потерей искал обломки испепелившего его чувства но ничего не находил да и вряд ли можно так просто отыскать огонь первозданную стихию повергающую вся и всех в незыблемую вечность и сейчас как все двадцать лет проведенных в одиночестве этот маленький скукожившийся душою человек вспомнил шелест моря где-то внизу под отвесным обрывом рассыпающейся горы черные крючковатые деревья ослепительный блеск луны пушистые волосы влажные подрагивающие ладони ее рук вскрик сотни капель срываются с черных листьев летят вниз и ее лицо загорается бриллиантовой россыпью запах лица рук шеи умиротворяющий запах тепла столько лет неотступно преследовал его и если запах вдруг пропадал он судорожно бросался на его поиски но не находил были похожие запахи но только похожие и он убегал прочь ему казалось что пройдет всего несколько коротких и быстротечных лет и они встретятся там на крутом обрыве у разбивающегося о камни моря и повторят нет ощутят с невыносимой силой все то что унес поезд с красивым но холодным названием «Северная Пальмира» мелькнули красные огоньки последнего вагона затихли рельсы поезд прошел мимо и он вдруг понял это в последний раз подъезд забор и кирпичная стена двухэтажного облезлого дома школьный двор трое мальчишек склонились над кучей опавших листьев они зачарованы вдруг один из них тот что поменьше ростом в синей вязаной шапочке до белесых бровей и серебристой куртке резко нагибается хватает охапку листьев и подбрасывает их вверх смех пронзительный солнечный луч делает этот дождь золотым пасмурный неказистый день пошел первый снег во дворе остановился грязный обшарпанный грузовик и трое мальчишек с мужчиной в фиолетовом халате охапками забрасывают хрупкое подернутое сладковатым запахом тления золото в раскрывшийся влажный зев кузова почему шуршит снег потому что у снежинок крылышки ломаются он шел по переулку и неожиданно увидел позеленевшую спину Гоголя а вокруг разноцветные ржавые строительные леса и пустые раскачивающиеся качели ему вдруг показалось что жить в городе невозможно даже тогда когда стараешься устраниться спрятаться от общей круговерти тихий переулок кажется островком нездешней жизни потеряв из виду бурлящий вскипающий людской поток человек вдруг начинает осознавать происходящее его воспаленные мозги остывают но тишина кончается он выходит на улицу и мозг в последний раз озаряется безмолвным видением освещенный свечами зал над ним громадный сводчатый купол таинственный шепот ожидания церемонии в белом развевающемся платье усыпанном жемчугом с алмазной диадемой на голове в зал входит Королева позади нее двенадцать рыцарей закованных в блестящие доспехи все очарованы неземной красотой этой женщины и не слышат оглушительного лязга железных панцирей сопровождающего чудесное явление Королева воцаряется на каменный поблескивающий трон и поднимает левую руку свет гаснет осень была какая-то порывистая шел пушистый неторопливый снег а через мгновение сияло солнце и снова шел снег ветер раскручивал на небе странные почти мистические и пугающие сюжеты когда я поднимался вверх по переулку он тускло блестел лужицами растаявшего снега серость дня отпечаталась даже на домах превратившихся в темно-серые громады нависшие над переулком и вдруг ветер ударил в лицо пытаясь сбить меня с ног но его проделка не удалась и тогда он с остервенением набросился на облака быстро расправился с ними и переулок засиял золотом и ослепил меня дома расправили сгорбленные плечи и открылось широкое блистающее небо когда я открыл глаза дома снова сгорбились вдруг стало тяжело дышать и в следующее мгновение я увидел черного кота сидевшего на верхнем багажнике голубого перламутрового автомобиля он пристально смотрел на меня и мне показалось что он критически оценивает меня с головы до ног а затем с упорством циничного нахала принялся рассматривать мое лицо и чем ближе я подходил к машине тем больше был уверен в том что мы давно знакомы и оба пытаемся вспомнить где же мы в последний раз виделись он вспомнил первым и торжествующе заулыбался это всегда приходит неожиданно вдруг затоскуешь замаешься на одном месте все начинает валиться из рук ни с кем не хочется разговаривать только чувствуешь что где-то внутри тебя зреет что-то большое до конца неосознанное нужно только вырваться из кажущегося замкнутого круга одиночество в такие минуты особенно остро но не тяготит чаще всего это происходит осенью и никогда весной беспрерывно мерещится осеннее море зябкая бушующая вода пронизывающее тело купание и истязание плоти в пустынных и одиноких но вечных горах и рождается чувство полета обескураживающего полета последнего и единственного когда-нибудь я уеду к морю умирать самое главное в профессии палача это уничтожить человека духовно заставить его презирать самого себя всю оставшуюся жизнь до самой смерти из таких вот духовно растоптанных людей и формируется безропотное стадо которым так легко и приятно повелевать нужно скоротить путь подумал я и нырнул встреча произошла через двенадцать лет он не знал что толкнуло его взглянуть на этот почти стершийся в памяти обрыв он долго смотрел на лунную дорожку в море не думая ни о чем но вдруг хрустнул куст и она спросила Это ты Да прошептал он утром рано мимо них прошли пограничники не заметившие их сплетенные капельками моря тела она вдруг отпрянула от него посмотрела в его блуждающие глаза встала надела черную короткую юбку отряхнула ее от каменной пыли и кусочков сухих водорослей и медленно проговорила что я скажу мужу а разве сейчас это важно глупости болтаешь ты все прекрасно понимаешь ненавидяще бросила она и пошла по грохочущим камням я ждал этого двенадцать лет я не говорю о близости я ждал свою душу прощай она не повернулась и ему долго казалось что глухой ускользающий стук рассыпающихся камней возвращает ее шаги надо скоротить путь подумал я и нырнул в ближайший проходной двор с привычным сочетанием несочетаемого старый особняк в тени высотного параллелепипеда обойдя громадную лужу я стремился быстрее укрыться в тени старых деревьев и вдруг ощутил боковым зрением что кто-то меня сопровождает и застыл облизывая пересохшие губы вдоль бетонного забора стояли обломки больших стекол и меня в упор рассматривал немолодой но и не старый человек с глубокими залысинами в серых скомканных волосах обрюзгший на толстеньких ногах в истертых дранных на коленях джинсах человек подошел ближе и стал пристально рассматривать незнакомца но внезапно нагнулся схватил кирпич размахнулся и с остервенением бросил его разняв зажмуренные веки растерянный человек никого не увидел у забора поблескивали на солнце разбитые стекла он пожал плечами и заспешил от дождя к облезлой зеленой скамейке под пожелтевшей старой сдвоенной липой сначала было мироздание миросозерцание проросло в мировоззрение мировоззрение растворилось в мироздании В такие дни он возвращался домой на одном самолюбии.   © Фёдор Ландрин. «Вдребезги». Рассказ. 1991. © Б.Н.Горбунов. Правообладатель. 2000.     ЦВЕТА МОРСКОЙ ВОЛНЫ     Осень была, мягко говоря, странная: девятого сентября пошел снег — мутный, белый и долгий; девятого октября — плюс шестнадцать, солнце и сухо. Теперь в Москве декабрь и трескучие морозы... Никодиму Парамонову неожиданно исполнилось тридцать четыре года, случилось это ранней весной, восемнадцатого марта, в год огненного Тигра, и, судя по всему, не предвещало ничего хорошего. Еще недавно было двадцать три, и была прекрасная работа в отделе зарубежных связей крупного проектного НИИ с перспективой выезда на N-ое количество лет в одну из банановых республик или же на худой конец в Чехословакию, где он мог бы работать в Объединенном Координационном центре, а за поездкой... или поездками брезжили материальное благополучие, выгодная женитьба (куда бы они, бабцы, делись!), но самое главное, это успокоенные нервы немолодых родителей, стремившихся сделать престижного сына... Здесь надо отметить, что Ника, так его звали дома, был третьим ребенком в семье, самым младшим и, конечно, самым любимым: для матери — это трудные роды, а для отца — верный соратник по рыбной ловле и единственное приятное воспоминание о тех годах, когда только что родившийся сын мог сразу же стать сиротой, а через несколько лет получить в качестве наследства справку о реабилитации. Старший брат давно женился и отделился, а совсем старшая сестра Валентина умерла во время войны от голода и погубившего ее разум менингита. В отделе зарубежных связей, куда Никодим угодил по распределению, все началось и шло прекрасно, несмотря на настороженный прием в первые недели, что было вполне понятно и естественно: во-первых, к новому человеку всегда приглядываются, во-вторых, в отделе уже работал сын директора, и руководители отдела, люди на редкость мудрые, поручили сановным сыновьям разные темы, тем самым исключив всякую конкуренцию, и уж тем более столкновение интересов директора института и его заместителя, коим был отец Никодима. Однако продолжения блестящей биографии не последовало. Отработав, положенные по закону три года, Никодим Андреевич Парамонов неожиданно уволился и семь месяцев ежедневно и с утра пораньше бродил по родному городу, изводя при этом родителей, мечтавших теперь только об одном, чтобы их сына не привлекли к ответственности за тунеядство. Однако было бы глубокой ошибкой считать, что (тогда уже двадцатисемилетний) Никодим Андреевич шатался по Москве просто так: он искал, мучительно искал и не находил в пестрой толпе москвичей, угрюмо струившихся по улицам, в подземных переходах, в метро, толкавшихся в наземном транспорте и магазинах за колбасой (она еще не называлась останкинской), он безуспешно пытался разыскать самого себя... Его глубоко сибаритствующая натура жаждала сильных впечатлений, интересных встреч, наверное, любви... И вот однажды, в середине июня (уволился он в апреле), Никодим забрел в один из переулков между улицей Герцена и новым Арбатом, где в старинном трехэтажном особняке находился театральный институт... Нет, он не бредил сценой с детства, но какое-то поприще на лоне искусства периодически брезжило в его воображении. С ходу пройдя предварительные консультации, Никодим Андреевич, в то время мало в чем сомневавшийся, пришел сдавать документы и... поругался с деканом: строптивым характером, к сожалению, Ника обладал с детства, но никогда не предпринимал попыток изменить его, несмотря на настойчивые увещевания близких... А потом... потом наступила апатия ко всему, и с ранеными нервами он отправился, не поверите, в Крым. В ноябре Никодим Андреевич устроился работать осветителем в один из московских драматических театров. В январе он поехал на первые в своей жизни гастроли в Ленинград, в марте стал старшим инженером, что соответствовало его высшему образованию, летом были гастроли в Свердловске, Архангельске и Одессе, зимой в Киеве и Риге — и завертелось, и завертелось... Половина третьего ночи, горят газовые горелки, чтобы согреть кухню, спать совсем не хочется, любимая женщина где-то далеко, на другом конце города и неизвестно с кем, но это уже не важно, пусть в этом абзаце будет пробел. Прошло несколько лет, и наступила странная осень года огненного Тигра. Никодим Андреевич Парамонов, студент-дипломник режиссерского факультета, вернулся из города Б., где ему предложили поставить сказку... Рьяно, даже чересчур, взявшись за работу, Никодим Андреевич сразу же многим пренебрег: перестал ходить на лекции; забросил зарождавшуюся семью (родители к тому времени умерли); раздражался по любому поводу, мешавшему работать, все было подчинено единственной цели — как можно быстрее вырваться из рамок учебного процесса, сдерживавших его честолюбивые помыслы и неуемную, как ему казалось, фантазию, к тому же назревал давно тлеющий конфликт с руководителем курса... Однако радужным надеждам Никодима Андреевича не суждено было сбыться: однажды вспылив, он в присутствии посторонних лиц наговорил дерзостей директору театра и главному художнику, и ему ничего не оставалось сделать, как хлопнуть дверью и расстаться с надеждой на столь желаемое освобождение. «Московское время восемь часов утра. Вы слушаете «Маяк», передаем новости...» Никодим Андреевич проснулся с тяжелой головой, посмотрел в окно, затянутое серыми облаками, и пошел отмокать в теплой ванне. «Проклятые компромиссы, сколько раз говорил себе: не иди ни у кого на поводу... А может, я действительно испугался? Нет, нет и нет, в таких условиях было невозможно работать, хотя...» И он с головой погрузился в горячую воду. А в это время старенькая, с зеленым пульсирующим глазком «Балтика», его ровесница, стоявшая в кухне на холодильнике, запела дуэтом:   Ах, вернисаж, ах, вернисаж, Какой портрет, какой пейзаж, Вот кто-то в профиль и анфас, А я смотрю, смотрю на Вас...   Утро. Половина девятого. Мелкий долгий дождь. Никодим Андреевич вышел из ванной. — Откуда же взяться добрым мыслям, вот именно добрым, ибо на разумные нет никаких сил — ни физических, ни психических: на душе тускло, на дворе тускло, деревья стоят голые, с черными от влаги стволами, да еще эта история со сказочкой про Буратино... Самое противное, даже, можно сказать, срамное, в этой истории то, что придется оправдываться, будто я совершил преступление... Наверняка будут стыдить, говорить, что меня предупреждали: наша провинциальная театральная система жестока, у нее свои законы, она далека от совершенства и так далее и тому подобное... Нет, нельзя все время думать об одном и том же, так и сойти с ума недолго, а сил сколько уходит на беспрерывное выяснение отношений с самим собой — ужас!.. Никодим сидел на диване в большой комнате, допивал большую чашку как всегда наикрепчайшего чая и тупо смотрел на желтую стену напротив. Он понимал, что нужно немедленно перестать думать о неудаче и возвратиться к случившемуся через некоторое время, чтобы спокойно проанализировать ситуацию и понять: где, как и когда он ошибся, где и в чем он был прав, а в чем не прав, но сейчас нужно что-то сделать с собой, что-нибудь этакое... — Может, куда-нибудь поехать? Да нет, наездился, и потом от себя не убежишь! Выше головы не прыгнешь! И так далее и тому подобное, в общем — сплошная народная мудрость! А сердиться тут не на кого, все сотворил собственными руками. Нет, определенно, я зациклился. Так, надо встать, побриться, одеться и выйти на улицу, а там — будь что будет, как получится... Прошла бессонная ночь, наступило утро, солнечное утро, весна все-таки близко — март, и, чтобы развеяться, я поехал на вокзал. Это моя обычная процедура: доезжаю на метро до вокзала, немного поброжу среди измученных пассажиров, выйду на перрон, посмотрю посадку в поезд, дождусь отправления и с трудом сдержу желание прыгнуть в уходящий поезд, потом пешком возвращаюсь домой, покуривая на ходу только что купленные на вокзале сигареты. Утром люди обычно мрачноваты, если не угрюмы, хотя, наверное, есть какая-то особенность бессонного взгляда, но после таких ночей всегда хочется жить, радостно жить, невольно улыбаешься каждому прохожему, даже в походке появляется что-то игриво-подпрыгивающее... Вот и сегодня: солнце, морозец, под ногами звонкая слякоть — и не раздражает. О чем я думал? Думал о том, что... Тут я дошел до дома, быстро взбежал по лестнице, вошел в прокуренную кухню, прорезанную осязаемым солнечным светом, протер замутненные зимой окна... В следующий раз солнце посетит меня во второй половине дня, но уже отраженным светом. Никодим Андреевич шел под козырьком Курского вокзала, вдоль огромных стекол и, судя по всему, направлялся к пригородным кассам горьковского направления. Он все-таки решился куда-то отправиться, долго ходил по кассовому залу и никак не мог понять, где же взять билет: у касс очередь, а на автоматный билет мелочи не хватает, и вдруг, поддавшись общему смятению толпы, ринувшейся к видневшейся сквозь стекла электричке, мгновенно взял в автомате билет до второй зоны на единственную «пятнашку» и прыгнул в последний вагон, из которого длинная движущаяся цепочка людей стала разбредаться по составу. Запыхавшиеся, груженные сумками, пакетами и авоськами пассажиры затравленными взглядами искали свободные места, а найдя таковые, тут же успокаивались и, уложив вещи, доставали: кто газету, кто вязание, кто откровенно начинал чистить появившиеся в продаже апельсины, распространяя аромат по всему вагону, заставляя совершенно непроизвольно сглатывать пощипывающую слюну... Никодим Андреевич тоже переглотнул слюну и уставился в окно. Электричка дернулась и стала набирать ход, мелькнул Андроников монастырь над радужно серо-буро-малиновой Яузой, а дальше обломки еще одного храма, вот только какого, он не помнил, но скорее всего просто не знал. — Господи, не город, а сплошная рана, везде обломки. Раньше ведь я не любил этой старины: облупленные, замызганные дома вызывали постыдные чувства, будто что-то срамное неприкрыто, душа рвалась на волю в свободное пространство... И двухэтажные развалюхи стали исчезать, как по мановению волшебной палочки, оказавшейся в руках злого колдуна, а на их месте появились многоэтажные, многоквартирные контейнеры для людей. Спокойно и буйно гулял меж ними ветер, и этот город — эта глыба тихо выветрилась, а вместе с ней выветрились и душа города, и души людей, его населявших. Мы получили простор, но потеряли волю, привычное пространство разрушилось и срам, истинный срам отдельных квартир стало нечем прикрывать... А как растлевали душу Москвы иноземцы! — жгли, ломали, пускали кровь, рубили... но особенно усердствовали мы сами, русские: развратили город, убили его душу, превратили в «среднеевропейскую» столицу! Эх, больно-то как! Да надо терпеть, лучше-то нигде не будет. Любовь ли это? Не знаю, не все можно объяснить словами... Подъезжаем к Карачарово, потом Чухлинка, а вот и контролеры нагрянули, и нужно сделать вид, что я тут ни причем, что у меня все в порядке, и билет у меня до конечной остановки... Нет, ты смотри, просто железнодорожники. О чем-то я тут размышлял? Соседи по вагону, по всей видимости, решили сразу прикончить все свои запасы. Поэтому Никодим Андреевич встал, еще раз сглотнул слюну, порылся в правом кармане бежевой югославской куртки, достал сигареты и оглянулся: а там шоколадный батончик закусывали апельсинами. «Интересное сочетание», — подумал он и вышел в тамбур. Дым сигареты слоился и, подрагивая, стремительно вылетал в разбитое окошко. — Мне тридцать четыре года, сознание разрывает мой мозг, осколки кружатся в сизом сумраке тамбура, события жизни перемешиваются, раскрываются автоматические двери: Кусково, мое милое, мое великолепное Кусково! Прошлое находит свою дорогу, я стою в начале ее, не решаясь вступить, она протянута в душу, но лавина чувств захватывает меня: немой и раздавленный, не чувствуя опоры ни в настоящем, ни в грядущем, возвращаюсь в минувшее. Я смотрю на него: мы разговариваем и понимаем друг друга... Крепдешиновое море маминой юбки в сиренево-зелено-черных разводах шершаво обнимает меня, превращая мир в пеструю мозаику, я вырываюсь из спокойной теплой руки отца, и убегаю вперед: «Ну же, папа, мама, скорее, на пруд, на графский пруд!» — здоровенькие ножки в голубых сандалетках бегут, бегут и вдруг цепляются друг за друга, и я лечу носом в одуванчики. «Ой!» — и больше ничего, встаю и, послюнявив ладошку, размазываю ссадину, и мне не больно. Мостик, и вот он пруд — огромный овал с островом, таинственным недосягаемым островом, слева — громадный розовый дом, а я бегу и бегу вдоль берега, совсем уже запыхался, но машу проплывающим лодкам, мне машут тоже, смеются, улыбаются, брызгаются, я увертываюсь от холодных струй, хохочу полным ртом, кружусь, кружусь, спотыкаюсь о собственный смех и, плавно паря, падаю в сочную траву, раскинув руки и ноги, надо мною небо, сотканное из чего-то бесконечного, упоительно-теплого и блестящего. Папа склоняется надо мной, подхватывает, и мы летим над землей... — Ника, Никочка, вылезай из воды быстренько, ты уже весь посинел! — притворно нахмурившись, воскликнула мама, приподнявшись на локтях, она смотрела на меня, барахтающегося на мелководье в маленьком пруду, который соединялся с графским длинным-предлинным каналом, а вдалеке виднелся графский дом, еще больше порозовевший в заходящем солнце, шелестели молодыми листочками стройные березки по берегам канала под покровительством взрослых лип, вокруг тихо шумели люди. Мама смотрела на меня и улыбалась. — Ну что, замерз? — разгоняя махровым полотенцем мои мурашки, спросил папа. — Не-е-е-е, только зубы замерзли, — ответил я посиневшими губами, и все засмеялись: и мама, и папа, и дядя с тетей, и стало тепло и уютно. — Через два дня на Москву набрел страшный ураган. Это было вечером, мы сидели в бабушкиной половине дома, керосиновая лампа стояла на столе, папа пил чай и, как ни странно, читал газету, а мама при каждом ударе молнии, шепча: «Господи Иисусе», — крестилась и оглядывалась на левый угол, где горела синяя лампадка, которая навсегда врезалась в мою память, как образ бабушкиного дома, так же, как и раннее утро через несколько лет, когда я проснулся в сумрачном, но теплом чулане, на сундуке и долго смотрел в узенькое окошко на белые лепестки цветущей вишни... Грохотал страшный гром, свистел ветер, а я взмывал в воздух на реактивном самолете и урча пролетал несколько кругов по комнате, благополучно совершая посадку на столе, накрытом вышитой пестрыми птицами скатертью. «Никочка, мальчик мой, — мама прижимала меня к себе и шептала: — Господи Иисусе, спаси и помилуй!» — незаметно крестила и, будто чего-то ожидая, не укладывала спать. Потом мы с папой лепили из пластилина другой самолет, и вечер тянулся долго-долго, и я уже не помню, как проснулся утром, и куда мы пошли с братом, двоюродной сестрой и взрослым племянником смотреть на вывороченные деревья, как мама умоляла нас не подходить к лежащим на земле проводам, потому что могло убить током; потом мы торжественно хоронили погибшего в буре воробья и устроили по нему поминки, но самым важным, что было и осталось со мной навсегда: две громадные, сросшиеся стволами липы под нашими окнами выстояли, наши липы безмерно родные и недосягаемые. К вечеру пошел грибной дождь, и, прижавшись к оконному стеклу, я видел, как он блестит на примостившемся у корней лип темно-сером валуне и размывает построенный нами песочный городок. А липы все-таки срубили, это случилось, когда сломали бабушкин дом и воздвигли на его месте двенадцатиэтажную блочную башню. — Мне тридцать четыре года, сознание разорвало мой мозг, и самый острый его осколок царапает и царапает сердце, иногда не давая спать. И снова я на плечах у папы, мы парим над землей, клубятся события, он раздвигает их: я вхожу в его кабинет и сажусь на кожаный стул... Теперь между нами массивный стол под зеленым сукном: сейчас начнется разговор заместителя директора крупного научно-исследовательского и проектного института в области электроэнергетики и рядового инженера, прибывшего в этот институт по распределению и проработавшего в отделе зарубежных связей два года. Разговор будет неприятным, поскольку легкий кивок головой и взгляд из-под толстых стекол очков, и Михаил Антонович — заместитель главного инженера, встает и говорит: «Андрей Фёдорович, если меня будут спрашивать, я в техническом отделе, мне нужно кое-что уточнить по электропередаче на Уренгой. Хорошо?» «Да-да, конечно, — закивал отец и, обращаясь ко мне, сказал: — Закрой дверь на собачку». — Дома что ли нельзя было поговорить?! — атакую я от двери. — Нет, нельзя, ты же знаешь, мама себя плохо чувствует. Ответь мне, но только серьезно: долго ты намерен играть в бирюльки? — Ты имеешь в виду футбол на пятом этаже? — И это тоже. Ты, что не понимаешь: ты же позоришь меня, кроме того, я хожу, прошу, унижаюсь, чтобы тебе повысили зарплату, а когда ее повышают, ты идешь в отдел кадров и демонстративно отказываешься, наговорив при этом дерзостей начальнику: да, он мой друг, и тем более ты должен был соблюдать такт, я уже не говорю о том, что ты вытворяешь дома. Во сколько ты сегодня заявился домой? — В три часа ночи, а что? — А то, что мы с матерью не спали, пока ты шлялся... — Ну, в таком стиле разговор можно не продолжать! — Ты должен был позвонить! Ты, наконец, обеспечишь нам с матерью спокойную старость или нет?! Мы хотим спокойно спать по ночам. Ну, что ты молчишь, Никодим? — Да не называй ты меня полным именем! Знаешь же, что я не люблю. Потом никакого разговора не получится, я начну орать, приду в неистовство, ты это тоже знаешь. А понять? Это вряд ли. — Я несколько раз провел ладонью по лицу вверх-вниз, вверх-вниз, своего рода лицевой массаж. — Давай лучше поговорим о рыбалке. — Никуда я с тобой не поеду! — отвернувшись к окну, махнул рукой отец. — Поедешь, потому что только там мы с тобой настоящие... Учти, ты пожалеешь о том, что завел этот разговор, кроме боли от моей жестокости ты вряд ли что-либо почувствуешь и уж тем более вряд ли что-либо поймешь. Какое слово повторяешь ты из разговора в разговор? Не знаешь? «Должен». Сначала я должен был хорошо окончить школу, не расстраивая вас, затем должен был поступить в институт, который нравился вам, а не мне, должен был обязательно его закончить, должен работать в престижном отделе, старательно выполняя все работы, от которых меня воротит! Да, я закончил ваш институт и, как ни странно, горжусь этим, не важно каких сил мне это стоило, это мое и останется при мне; не будем также вспоминать, что и в институте я тоже многое был должен... Все позади? Нет, не все! Кто я? Дипломированный инженер — личность, о которой вы так много, хорошо и громко говорите на собраниях и ратуете, и ратуете... А на деле я два года таскаю перфокарты с третьего этажа на первый и обратно. «Все так начинали», — слышу в ответ на свои, как мне говорят, необоснованные и ничем не подкрепленные претензии. А я не хочу так начинать! Не для того я пять с половиной лет корячился в институте! Но тут они вдруг вспоминают, что я сын замдиректора и дают мне для разработки электропередачу в Швецию, заманивают, так сказать, интересной работой, как щуку на живца — лицемеры! Да пойми же ты, что это гадко, они же не тебя уважают, а твою власть, и не мне говорить тебе о тщете всего мирского, ты уже был когда-то достаточно высоко... Короче говоря, и здесь я должен: должен не позорить тебя. А зачем ты, зная мой, как вы утверждаете, вздорный характер, затащил меня к себе под крылышко, возгордиться захотелось? Теперь оказывается я еще должен обеспечить вам с мамой спокойную старость! — Я уже орал. — Не слишком ли много я должен заплатить за свое рождение? Никому и ничего я не должен! Запомни — раз и навсегда! И еще: мне двадцать пять лет, неужели ты не понимаешь, что унижаешь меня, подозревая меня в безнравственности, извини за высокопарность. Я три года встречаюсь с одной девушкой, и это по-твоему шляться по ... ?! (По-моему, я первый раз в жизни выругался матом при отце). Оскорбляешь ты прежде всего себя! Папа, да не унижайся ты перед ними! — Отец сидел, закрыв лицо руками, а очки лежали перед ним на столе. — Ты же всегда был гордый и добрый, почему же я должен быть другим?! Тьфу, опять должен! Зачем нам все это? Я пойду? — Позвони, если будешь задерживаться... — Мне тридцать четыре года и сколько еще шрамов оставят осколки сознания на моем сердце. Съежившись, Никодим Андреевич сидел на корточках около березы и смотрел на канал. Грязная, мутно-зеленая перволедь впаяла в себя заскорузлые листья, щепки, пустые пачки из-под сигарет и комки намокших газет... В прудочке, где когда-то он плавал, теперь плавали утки, очень много уток, некоторые из них пытались взобраться на берег, но тонкий ледок подламывался под ними, и они сваливались обратно в воду. — Не холодно, но зябко, и надо идти... Раньше-то у платформы был целый поселок. Все сломали, остались только деревья, да асфальтовые тропинки — серо-пожухло-зеленая пустыня, а все вместе — обычный совдеповский парк с непременными атрибутами: схемой с номерочками и нижеследующей расшифровкой; кафушкой, напоминающей загон для лошадей, где обязательно продается горячий кофе из общего бака и просто-таки обожаемые всеми пельмени, как главная примета русского быта. Бедная богатая страна, растоптанная бесконечным страхом! Страх за все и перед всем, страх перед жизнью, и самый страшный, разъедающий душу, страх человека перед самим собой... Березы вытянулись, выросли, загрубели, до шелковистости теперь не дотянешься. И я иду опять к графскому пруду, где двести лет стоят белокаменные колонны, почему двести? — да потому что на картине Николая Подключникова (был такой художник) от 1839 года они уже есть. Во! и рыболов так же стоит в устье канала, а лодки вот нет, но сейчас не сезон. Почему это паленой тряпкой запахло? Может, я про сигарету забыл? — Никодим Андреевич осмотрел себя с ног до головы, вывернул даже карманы. — Ну да ладно, попахнет и перестанет. Дед какой-то плетется сзади, а вроде бы за мной никто не шел, брови-то, ух, какие косматые, пальтишко затертое, синенькое, берет и... бывший орлиный нос... О чем-то я размышлял, а? «Теперь все коротко: и платье, и ум, и жизнь людей. Где теперь такие люди, какие бывали в наше время? Румянцев, Потемкин, Орлов, Суворов, Шереметев... Истинные вельможи славою, честью и богатством! Бывало, Петр Борисович или Николай Петрович вздумают попировать, созвать гостей в Останкино, в Кусково...» «По-моему, я схожу с ума», — подумал Никодим Андреевич, остановился и боязливо повел головой, а старикашка с косматыми бровями так и смотрит в глаза, да так пронзительно и глумливо, будто знает, о чем я думаю. — Конечно, милок, знаю. Да ты дослушай. «Вся дворня во французских, шитых золотом кафтанах!.. От заставы Московской вплоть до дачи огородят собою дорогу по обе стороны сорок тысяч душ Московской губернии: мужички, купцы да крестьяне, тысячники да мильонщики, в синих бархатных да плисовых кафтанах, а молодицы и девицы в парче, увешены жемчугом, накрыты золотою фатою!.. А поедет сам цугом, в раззолоченной карете, в золоченых шорах, впереди скороходы, сзади гайдуки в сажень!.. За ним вся знать московская. А в Кускове сто поваров обед готовят. А обед часов пять тянется; носят, носят, золотым блюдам счета нет!.. Откушают — почетные садятся играть в преферанс, в ламуш, в панфил, в тресет, в басет, в марьяж, в ломбер... Дамы идут прогуливаться в сад, деревья от маковки до корня унизаны ананасами, апельсинами, персиками... На пруду раззолоченная шлюпка, роговая музыка гремит, как на страшном суде. Потом театр воздушный... что за актеры!.. а все доморощенные!.. про кулисы и говорить нечего: машина на машине — сами двигаются!.. Потом откроется бал... пойдут полонез, пергурдин, манимаску, менуэт... А что за наряды! Боже великий!.. одного золота да блесток, что на пол просыплется, нашему брату на целую жизнь на пропитание достало бы, — полотеры пудами на выжигу продают!.. Бывало, сама государыня дивится: Ну, — говорит, — Николай Петрович, богат ты и тороват! угостил! где нам с тобой тягаться?..»* Вот так вот, молодой человек! А я-то, грешным делом, думал, что ты остался в лесах дремучих, в грязях вязучих деревья валить. Так куда идешь, добрый молодец? Волей аль неволей? — Иду я сколько волею, а вдвое неволею, был я в малых летах, качал меня батюшка... — ничего не соображая, лепетал Никодим Андреевич. — Знаю, знаю. Вот тебе мой совет: никогда не предавай ни себя, ни людей; не суди, да русской косткой своей не брезгуй, и помни про Красоту Ненаглядную... Ну, прощай, не увидимся мы боле. — А вы кто, дедушка? — спросил вконец оторопевший Никодим Андреевич. — Я — Кощей Бессмертный! Да забудь меня сразу-у-у-у!!! — гаркнул он и исчез. Очнулся Никодим Андреевич на автобусной остановке: он вышагивал по краю тротуара, беспрерывно передергивая плечами, пытаясь разогнать озноб, но пронизывающая зябкость не проходила. — Молодой человек, осторожнее! Моя кепка падает на волглый асфальт, а сам я от сильного рывка за правое плечо делаю несколько неуклюжих шагов к стеклянной коробке остановки. — Что же вы так! — с упреком произносит поднимающаяся в автобус спина. Двери захлопываются, я поднимаю кепку, мысленно благодарю женщину, спасшую меня от неминуемого удара автобуса, и смотрю в заднее широкое стекло «Икаруса», рассекаемое темными силуэтами старых лип, и последний осколок моего сознания возвращается ко мне почти тридцатипятилетнему... Появляется темный лес, пронизанный яркой луной, резкие сияющие очертания облаков, капли дождя на черных листьях, мы с Варей крадемся меж тонких деревьев к обрыву над морем, наступая на их жуткие, уродливые тени... И вдруг никого, только огромное свободное пространство, впереди свет, бледно-голубой, почти ослепительный, и немая тишина. Долго еще длится ночь, но меркнет тьма, черное становится серым, наступает утро. Мы сидим на камнях, тихий шорох моря льется где-то рядом: «Ты сам во всем виноват, зачем ты им поверил? Я пойду, и не ищи меня, пожалуйста, это все, что могло быть между нами, у меня семья, ребенок… Да ты все знаешь. Прощай!» Она шла, спотыкаясь о камни, и вряд ли плакала, а море плескалось у моих ног, ласково поглаживая их... Наверное, она права, что ушла и на этот раз. — А встречи такой не было, ее нарисовало мое воображение через двенадцать лет, когда я неожиданно встретил ее у себя на работе: беременную и как всегда недоступную и жесткую, хотел сказать жестокую, но ведь она права — виноват только я, оправдать меня может только то, что испытанию я подвергся пятнадцати лет от роду и со свойственным мне максимализмом отринул все ее объяснения. И пусть во мне тихонько живет эта придуманная история на берегу моря, верил же я столько лет, что она произойдет... Но, как говорят русские люди: «Все, что ни делает Бог, все к лучшему». А вот и мой автобус номер 620, поехали. Никодим Парамонов сел в автобус номер 620, заплатил пять копеек за проезд, встал у заднего широкого стекла, и черные старые липы, стоявшие по обочинам дороги, разорвали отражающийся небосвод на длинные серые лоскуты. — Намаявшись от весенней безвитаминной бессонницы, я вдруг захотел спать, а мой организм устроен таким образом, что если я посплю днем хотя бы час, то обязательно должен отдать его ночи, поэтому, чтобы спокойно спать ночью, я выскочил на улицу, а там... и солнце, и воробьи чирикают, и хлябь под ногами хлюпает, да так звонко, что уши закладывает, а спать все равно хочется — опьяняющее состояние тепла и доброты, в общем — эйфория. Бросился в первый попавшийся троллейбус и поехал в Центр, народу — прорва, толкаются, но огрызаться нет ни малейшего желания. После Солянки толкучка рассосалась, я сел к окну, продолжая эйфорировать... Кстати, из словаря иностранных слов: «Эйфория (греч.) — приподнятое настроение больного, характеризующееся беспечностью, чувством радости, ощущением довольства и т.д., не оправданное объективными условиями и состоянием здоровья». Беспечность — да, а вот насчет состояния здоровья, извините, загнули. Докатившись до конечной остановки, я пересел на автобус и покатил в обратную сторону, и... сразу увидел в салоне знакомую кепку, расцветки а-ля «в Париже идет дождь» — это был мой старинный друг Никодим Парамонов. Не задумываясь о мере случайностей в нашей жизни, я плюхнулся рядом, но он меня не заметил и не обращал внимания на легкие толчки, которыми я пытался заставить его хотя бы обернуться, на «огрызнуться» я уже не рассчитывал. Несколько минут, напряженно, закусив нижнюю губу, он смотрел в окно, потом откинулся, глубоко и сильно выдохнул. — Увидел что-нибудь страшное? — Привет! А что, заметно? Ну, конечно, опять закусил нижнюю губу, дурная привычка, но ничего не поделаешь. Тут недалеко больница «Старых большевиков», в которой умерла мама, а через полгода сюда с инсультом загремел и отец. Когда я привез его в приемный покой, врач, естественно, осмотрел его и говорит санитарам: «Шестой этаж, двадцать вторая палата», ты бы видел, как он затрепетал, мы быстро с ним переглянулись, и я понял, чего он боится: а боялся он того, чтобы его не поместили в ту же палату, где умерла мама. Если уж у меня сердце захолонуло, то представляешь, что было с ним, но я его быстро разубедил: она умерла в тридцать второй. Я очень редко бываю в этом районе, но когда приближаюсь к этим местам, сердце сжимается. Теперь к этому прибавилась боязнь материализации навязчивых фантазий, сознание-то, при нашем безбожии, вещь материальная, вот я и подумал, что сны и все наши химеры материализуются в каком-то другом измерении. Да и потом сон непознанная нами сфера, мы почему-то упорно считаем, что продуктом материальной деятельности является только то, что произведено руками! Нервы это! В общем, бред и ерунда, забудь. От одиночества это... — Так почему все-таки Кусково? — спросил я, понимая, что надо сменить тему разговора. — Не только из-за того, что там родился? — Стечение обстоятельств, я думаю. А родился я на Покровке, в Лепехинском переулке; бабушка — да, жила в Перово, на самой границе с Кусково, но не в этом дело, да и в этом тоже. Из города Б. я привез несколько книг русских писателей XIX века, так сказать, второго эшелона: Погорельского, Вельтмана, Аксакова, Павлова... Открываю первую повесть Вельтмана: длиннющий монолог о графьях Шереметевых, а одно из графских поместий в Кусково; начинаю читать Антония Погорельского и вдруг узнаю, что он внебрачный сын графа Разумовского и родился на улице Казакова, в том дворце, который я называю «замок моего детства», а рос в Перово, отсюда его настоящая фамилия Перовский; дальше — хлеще, в его романе «Двойник», составленным из новелл, действие первой происходит в 1812 году в Красном Селе, а я живу, как ты знаешь, на Красносельской улице, в новелле «Лафертовская маковница» колдунью хоронят на немецком кладбище в Лефортово, а там похоронены мои родители... Все это нахлынуло... и поехал. Просто? — Может, это ностальгия?** — спросил я и обернулся, сзади нас сидел тридцатилетний мужчина в бежевом дутом финском пальто, и мне показалось, что он прислушивается к нашему разговору, правда, бояться сейчас пока нечего, по крайней мере, в ближайшие несколько лет. — Не думаю, хотя... Когда я приехал в Кусково, меня поразило то, что я стою один на платформе — дико и неуютно. Помялся, помялся я, смотря на серую пустыню с торчащими вразброд деревцами, и вдруг представил, как ломали поселок: замерещилась толпа с лопатами и кирками, радостно шагающая по улице под бравурную музыку, разбредающаяся по дворам, а над ней развевается огромный транспарант: на красном фоне белые аршинные буквы «НОСТАЛЬГИЯ ОТМЕНЯЕТСЯ». Фантазии, фантазии, ну да ладно. Нет, ностальгия тут ни причем, тут сложнее. Видишь ли, человек никогда не живет настоящим, я имею ввиду не физическое существование, а духовное, настоящее слишком скоротечно, как радость или боль, и когда мы не находим ответа на импульсы из настоящего, то обращаемся в прошлое, в крайнем случае в будущее... Будущее — наркотик, одурманивает, но не дает свободы, порыв — да, свободу — нет, поскольку ничегошеньки изменить или отменить нельзя — нет критериев. Прошлое дает не только опыт, оно возвращает человеку первородную чистоту, что ли. А это сила и воля, это сок Земли. И не дай нам бог, когда-нибудь устыдиться своего прошлого, ибо следующий наш шаг в таком случае: пистолет к виску, иного не дано... Нам, например, внушили веру, но разрушили то, во что нужно верить, отсюда наша неприкаянность и вечная маята в поисках хоть какого-нибудь идеала, но дальше еще страшнее, потому что грядет полное отрицание веры как таковой, никаких идеалов и поголовное сенсорное голодание. И в этой первобытной дикости наше спасение?! Мужчина в бежевом дутом финском пальто вышел из автобуса, пристально посмотрел на двух друзей, оставшихся в зябком салоне автобуса, и пошел прочь; навстречу ему, из подземного перехода, поднималась девушка в кроличьем полушубке и белой шапочке: маленькая, фигурка точеная, глаза голубые, вздернутый носик, румянец на круглых щечках, — миленькая такая, просто загляденье... — А что будет, если по ее лицу провести мокрой губкой?   *) А.Вельтман. Эротида. из книги: А.Вельтман. «Повести и рассказы». Изд. «Советская Россия», М., 1979. **) Ностальгия — социально-чуждое состояние, вызывающее чувства, не соответствующие образу человека, во многом религиозно-мистические, констатирующие неуверенность в будущем. Из какого-то словаря.   © Фёдор Ландрин. Цвета морской волны. Рассказ. 1987. © Б.Н.Горбунов. Правообладатель. 2000.

Опубликовано на сайте 29.05.09